— Корелия! Что случилось? — изумленно спросил Аттилий.

— Она не захотела объяснять мне, чего ей надо, — вмешался Корвиний. — Она сказала, что будет говорить только с тобой.

— Корелия?

Девушка многозначительно кивнула в сторон) Корвиния, приложила палец к губам и покачала головой.

— Вот, видишь? Я еще вчера, когда она свалилась нам на голову, понял, что это добром не кончится...

— Успокойся, Корвиний. Все в порядке. Иди работать.

— Но...

— Я сказал — за работу!

Раб ссутулился и побрел прочь, а Аттилий повнимательнее присмотрелся к девушке. Лицо в пыли, волосы растрепаны, плащ и одежда заляпаны грязью. Но сильнее всего Аттилия обеспокоили ее глаза, неестественно расширенные и блестящие. Он взял Корелию за руку.

— Здесь не место для тебя, — мягко сказал он. — Что ты тут делаешь?

— Я хотела привезти тебе вот это, — прошептала Корелия и извлекла из поясной сумки несколько небольших папирусных свитков.

Это были шесть свитков разного времени написания и разной сохранности, достаточно небольшие, чтобы их можно было сжать в кулаке. Аттилий взял факел и вместе с Корелией отошел в сторонку от рабочей площадки, за повозки, поближе к остаткам озера. По воде протянулась серебристая дорожка лунного света, широкая и прямая, словно римская дорога. С дальнего берега доносилось хлопанье крыльев и крики водяных птиц.

Аттилий снял плащ с плеч девушки и расстелил, чтобы ей было где сесть. Потом он воткнул факел в землю, уселся и развернул самый старый из документов. Это был план одного из участков Августы — этого самого участка; чернила, которыми были отмечены Помпеи, Нола и Везувий, выцвели и из черных сделались светло-серыми. На плане красовалась императорская печать божественного Августа, свидетельствующая, что документ был изучен и получил официальное одобрение. Картографический чертеж. Оригинал, начерченный больше века назад. Быть может, его держал в руках сам великий Марк Агриппа... Аттилий повертел свиток в руках. Этот документ мог храниться лишь в одном из двух мест: либо в архиве смотрителя акведуков в Риме, либо в Мизенах, при Писцине Мирабилис. Инженер осторожно свернул папирус.

В следующих трех свитках содержались в основном колонки цифр, и Аттилию потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что к чему. Один из документов имел заголовок — «Колония Венерия Помпеанорум», — и был расчерчен по годам DCCCXIV, DCCCXV и так далее. Почти два десятилетия. Каждый год был разбит на колонки. Пометки, цифры, итог. Цифры с каждым годом возрастали, и к последнему — к концу восемьсот тридцать третьего года от основания Рима — удваивались. Второй свиток на первый взгляд был копией предыдущего, но, присмотревшись повнимательнее, инженер понял, что цифры тут вдвое занижены. Если, скажем, в первом папирусе сумма, относящаяся к прошлому году, равнялась триста пятидесяти двум тысячам, то во втором она уменьшилась до ста семидесяти восьми тысяч.

Третий папирус выглядел не так официально. Он походил на ежемесячные записи о чьих-то доходах. И снова — цифры, расписанные почти по двум десяткам лет; и снова сумма постепенно возрастает, удваиваясь к концу. И немалая сумма, надо сказать! Только за последний год она составила около пятидесяти тысяч сестерциев. А всего за двадцать лет неизвестный получил свыше трети миллиона. Да, неплохие доходы.

Корелия сидела, обхватив колени руками, и наблюдала за инженером.

— Ну? Что все это означает?

Аттилий замешкался с ответом. Он чувствовал себя замаранным: позор одного ложится на всех. И кто знает, насколько далеко продвинулось разло-жение? Нет, оно не могло затронуть Рим. Ведь если бы Рим был причастен к этому, Авиола ни за что не послал бы его в Мизены.

— Вот это, похоже, подлинные данные о том, сколько воды израсходовали Помпеи. — Он передал девушке первый папирус. — За последний год — триста пятьдесят тысяч квинариев. Примерно столько, сколько и должен расходовать город такой величины, как Помпеи. А вот это, насколько я могу догадываться, данные, которые мой предшественник, Экзомний, подавал в Рим. Там разницы не заметят — особенно сейчас, после землетрясения, — если только специально не пришлют инспектора. А вот тут, — Аттилий, не скрывая презрения, помахал третьим свитком, — записано, сколько твой отец платил Экзомнию за молчание.

Корелия недоуменно посмотрела на него.

— Вода — вещь дорогая, — пояснил инженер. — Особенно если ты отстраиваешь добрую половину города. «Вода не менее ценна, чем деньги, — если не более», — так сказал мне твой отец. Несомненно, в этом и кроется различие между прибылью и убытком. Salvelucrum!

Он свернул папирус. Должно быть, эти документы были украдены из убогой комнатушки над пивной. Интересно, почему Экзомний рисковал, держа столь опасные документы под рукой? Видимо, именно ради опасности, которую они заключали в себе. Они давали прежнему акварию власть над Амплиатом. «Даже не мечтай избавиться от меня, или заставить меня замолчать, или отстранить меня от дел, или грозить мне разоблачением — ибо если ты погубишь меня, я утяну тебя за собой».

— А эти два? — спросила Корелия.

Последние два свитка настолько отличались от остальных, что можно было подумать, будто они вовсе не связаны между собою. Во-первых, они были куда новее, и цифр в них не было. Первый свиток был написан по-гречески.

«Вершина почти совершенно ровная и полностью бесплодная. Почва на вид напоминает золу, и повсюду виднеются пещероподобные каменные ямы, изглоданные огнем. Складывается впечатление, что некогда этот район был охвачен пламенем, и огонь горел в кратерах, но впоследствии угас, лишившись топлива. Несомненно, именно в этом кроется причина плодородия окружающих земель — скажем, как в Цетане: говорят, что вокруг нее почва насыщена пеплом, выброшенным Этной, и потому там так хорошо растет виноград. Обогащенные почвы одновременно содержат вещества, которые горят, и вещества, которые способствуют плодородию. Если они перегружены обогащающими веществами, то способны вспыхнуть, как это бывает со всеми веществами, содержащими в себе серу; но когда сера выделится и огонь погаснет, почва начинает походить на пепел. Тогда она подходит для сельского хозяйства».