Шрифт:
– Террористы не унимаются!
– заключил Силкин.
– Сегодня меня вызывали на самый верх. Шёл, трясся весь, думал уволят к чёртовой матери, а оказалось, поставили начальником следственной бригады. Ежели дело раскрою, то подполковника, а то и полковника дадут. Само собой, оклад прибавят. Заживём как белые люди. Недаром мне сон приснился - полтинник на дороге нашёл. К деньгам значит сон. А тут ещё начальник мой в отпуске оказался, ну меня, значит, вместо него и назначили. Да, вовремя грохнуло. Представляешь: сорок трупов, сотни раненых! Красота!
– мечтательно произнес Силкин.
– Свят! Свят! Люди погибли, а ты - красота! Нехорошо это.
– Да я не в том смысле. Просто - назначение... не каждый день ...
– А зачем же тебе ботинок Мишеля понадобился?
– Тут все просто, - ответил Силкин, предвкушая удивление и восхищение Кристины.
– Взрывом так разворотило одного мужика, что никакая экспертиза не определит "ху есть ху". От него только ботинок остался. Так вот, вместо него я ботинок твоего Мишеля подложил.
– Зачем?
– Догадайся сама. Я поменял ботинки и, следовательно, что?- торжественно вопросил Силкин.
– Что?
– спросила Кристина с придыханием, как спрашивают фокусника о секретах его профессии.
– А то, что через три дня сообщат, что твой Мишель погиб от взрыва бомбы в метро. И что?
– Что?
– как эхо повторила Кристина.
– А то, что тебе останется только написать заявление в милицию о том, что твой, горячо любимый муж ушел из дома и не вернулся. Пропал! О взрыве ты узнала из телевизора, потому как не выключаешь его с утра до ночи. Сходишь в милицию. Там тебе предъявят ботиночек, по которому ты опознаешь своего горячо любимого мужа. Поплачешь, поскулишь, траур поносишь. Всё как положено.
– Ну, хватит уже, - остановила Кристина, не в меру развеселившегося Силкина.
– И что потом?
– Потом? Устроим твоему Мишелю похороны. Пригласим родителей. Ты, как полагается любящей жене, поскулишь над могилой. Я с горя напьюсь. А потом переоформим на тебя и на меня квартирку Мишеля, а также его машинку и дачку. И заживем, как у Христа за пазухой.
Вечером, уже засыпая, Кристина спросила:
– Паша, ты спишь?
– Ну, чего еще?
– С ботинками осечки не получится?
– Не получится. Спи, давай.
– Паш, а Паш, а что делать, если Мишель все-таки объявится в Москве?
– Не объявится. Он во Владике по наркоте пошел. В зоне таких не любят. Его либо урки уделают, либо менты почки отобьют. Если и выйдет лет через пять - семь, то уже не жилец будет. До Москвы, думаю, не доедет. По дороге загнется. В общем и целом, считай, нет больше твоего Мишеля. Пожил и хватит, дай другим пожить. Правильно я говорю?! Вот черт, весь сон пропал. Давай, помянем усопшего твоего.
– Сдурел, пить, на ночь глядя. Паш, а Паш.
– Ну, чего еще?
– А ведь я беременна от тебя.
– Да иди ты!
– Вот те крест.
– Тьфу ты, утром не могла сказать! Ох, бабы! А я смотрю, что это ты даже вино перестала пить.
– Не рад, что ли?
– Да, рад я... рад.
– Представляешь, - мечтательно сказала Кристина, - сын родится москвичом и сразу у него будет свой угол. Не то, что у нас с тобой. Пашей его назовем. Павликом.
– Умница ты моя. Иди ко мне, или уж нельзя?
– Можно, даже нужно, я консультировалась, - ответила Кристина, прижимаясь к сильному телу Силкина.
Угомонившись и убедившись, что Силкин спит, Кристина под одеялом три раза осенила себя крестом. Сегодня ей удалось, наконец, решить самую главную свою проблему: легализовать свою беременность от Мишеля.
– Спасибо тебе, Господи, - прошептала Кристина.
– Спи уже, богомольная, - проворчал полусонный Силкин.
Часть 36. По желанию Кристины, похоронили заживо.
По желанию Кристины, тело Мишеля было кремировано на Хованском кладбище. На похоронах, кроме Кристины, присутствовали: Капа Петровна, родители Мишеля - Варвара Ивановна и Викентий Эммануилович, из друзей - Изюмов (неизвестно, каким ветром занесённый), Веревкин-Рохальский (сгрызаемый совестью за своё несправедливое отношение к покойному) и Тамиров (принесший Кристине деньги, которые "одолжил" у Мишеля в Болгарии).
После похорон Кристина пригласила помянуть усопшего.
Поминальный стол накрыли в бывшей квартире Мишеля. Всё очень скромно, без излишеств, но основное присутствовало: кутья, водка, хлеб, в качестве горячего - курица, а посередине стола призывно возвышался графин с самогонкой, собственноручно произведенной Капой Петровной.
В центре стола, в чёрном, с красными от слез глазами, восседала Капа Петровна. (Впрочем, где бы Капа Петровна ни сидела, она всегда будет сидеть в центре). Она не ела, не пила и ни с кем не общалась. Ей хотелось одного, чтобы "вся эта бодяга", как можно быстрее закончилась. Родители Мишеля находились в тяжелой прострации. Безучастные ко всему, всё, что они могли, так это только выполнять команды. И не важно чьи - главное, чтобы команда была чёткая, в смысле однозначная, и громкая. Им говорили: садитесь в автобус - они садились, говорили кушать - они кушали, говорили пить - пили, если бы сказали выйти вон "через балкон" - вышли бы. Как и Капа Петровна, они не проронили ни слова, но только потому, что их никто ни о чём не спрашивал.