– Дура, думай, что говоришь!
– процедил лейтенант, озираясь.

– Ой, простите, Петр Иваныч! Ради Бога, простите. Сама не знаю, как с языка сорвалось ...

Правильно моя покойница-мать говорила: у бабы волос длинный, да ум короткий.

– Ругайте меня, ругайте. Так мне, дуре, и надо. Все беды у меня через этот язык проклятый!

Мерзлявкин грозно поиграл желваками, делая вид, что еле сдерживается, выждал еще немного времени и после этого строгим тоном проговорил:

– Ладно, проехали, но больше чтобы этого я не слышал!

– Не буду! Детьми клянусь! Слушаю вас, Петр Иваныч, внимательно.

– Вот, другой разговор. В общем, дело такое: начальству мой отчет понравился, и делу твоему решили дать ход.

– Ну и что?

– Посадят тебя, Лизавета, на десять лет, а ты - "ну и что".

– Меня?! В тюрьму?! За три бутылки водки?!
– изумилась продавщица.

– А ты как думала? Слышала, в городе от паленой водки два человека умерло?

– Я-то тут при чем?! Эти алкашники водку вообще не пили, они жидкость для стекол употребляли. Кого хотите - спросите, все знают!

– Какая разница, блин? Знают, не знают - в районе два жмурика! Мы обязаны оперативно реагировать. И тут ты со своей паленой водкой нарисовалась. Тебе крупно не повезло, Лизавета. Оказалась не в том месте. Мой начальник говорит, "счастье - это когда в нужное время оказываешься в нужном месте". А несчастье, стало быть, наоборот. Вот так-то, Лизавета.

– Лариса я ...
– как бы по инерции протянула продавщица и сначала медленно, а затем все чаще и чаще стала моргать глазами. И, наконец, зарыдала в голос:

– О-ой, мама, мамочка! Как же так - еще вчера всё нормально было ... а сегодня - в тюрьму идти! А-а!

– Дошло, наконец. Перестань выть! Терпеть не могу!
– сморщился Петр Иванович.

– Ой, как в тюрьму-то не хочется!
– голосила продавщица, размазывая слезы по лицу тряпкой.

– Кому хочется? Однако люди сидят, не тебе чета!

– Двое детей у меня! Кто о них позаботится? Как быть? Что делать?

– Раньше нужно было вопросы задавать. Теперь поздно: каток правосудия наехал - не увернешься.

– Должен же быть какой-нибудь выход?

Петр Иванович улыбнулся одними краешками губ:

– Ежели хорошенечко подумать, выход всегда можно найти ...

– Да?
– с надеждой спросила продавщица, перестав плакать.

– Конечно. Ты ведь не сама по себе паленой водкой торговала? Кто-то ведь тебя надоумил, верно?

– В общем, верно.

– А кто может заставить? Только начальство, директор, например.

– Верно. Так всё и было.

– Молодец, на лету схватываешь. Поможешь с компроматом на директора и спи спокойно.

Лицо продавщицы покрылось красными пятнами:

– А что, и помогу. Она, стерва, никому житья не дает. Себе вторую машину за год купила. Любовника молодого завела. Люди всё видят.

– А тебе и завидно?
– из любопытства спросил Петр Иванович.

– Чему там завидовать-то! С утра до ночи носится, как угорелая, жизни никакой нет.

Лицо лейтенанта просветлело:

– Вот, а ты спрашивала - зачем я пришел? Пускай директорша вместо тебя на нарах парится. Пошиковала и хватит. Это и называется - социальная справедливость. Значит, ты по ее указке паленой водкой торговала, так?

– Так.

– Отлично. Когда директоршу упакуем, сразу за тебя словечко замолвлю. Начальство меня уважает: скажу -- твое дело закроют. И сюда я больше ни ногой -- торгуй, чем хочешь. Слово даю!

Продавщица задумалась, а потом неожиданно произнесла:

– Нет, не стану я директоршу закладывать. После этого мне, по любому, в магазине не работать. А может, и, вообще, жизни лишусь. У нее связи большие - из тюрьмы достанет.

Петр Иванович с трудом сдержал гнев: директоршу продавщица боялась больше, чем его. Он сухо проговорил:

– Значит, решила в тюрьму сесть? Дело хозяйское. Хотел помочь, а оно вон как ... Ладно, но учти: пока будешь париться за решеткой, дети твои с голоду подохнут.

– Ой, и правда ... Что же делать?
– снова заголосила продавщица.

– Думай, Лариса, думай ...

Продавщица вытерла рукой слезы и посмотрела на Петра Ивановича широко раскрытыми сухими глазами.

– Что?
– спросил лейтенант.

– Есть!
– тихо произнесла она.

В ее глазах появился странный блеск. Точно такой же блеск Мерзлявкин видел у одного подследственного (позже бедняга повесился в камере).