Сама Мария кроме всех обычных в этом случае трудностей преодолевала еще одну – свою болезнь. Она борется с родными и близкими, пытаясь доказать, что со здоровьем не все потеряно. Ей хочется быть здоровой, и она заставляет себя верить, что оно так и есть.

В начале января ей начинает казаться, что здоровье у нее улучшается: «Я еще кашляю и дышу с трудом. Но видимых перемен нет – ни худобы, ни бледности. Потен больше не приходит, моя болезнь, по-видимому, требует только воздуха и солнца. Потен поступает честно и не хочет пичкать меня ненужными лекарствами. Я знаю, что поправилась бы, проведя зиму на юге, но… я знаю лучше других, что со мною. Горло мое всегда было подвержено болезням, и мне стало хуже от постоянных волнений. Словом, у меня только кашель и неладно с ушами, – как видите, это пустяки».

Башкирцева напряженно ищет сюжет для картины, которую хочет представить в Салон, и наконец ее вызывает в свою комнату Жюлиан и предлагает сделку: она отдаст ему свою вновь написанную картину за сюжет, который он ей предложит. Мария соглашается. Но тот же самый сюжет Жюлиан предлагает Амелии Бори-Сорель. Он хочет, чтобы его ученицы соревновались, а в Салон попадет работа, которая окажется достойней. Амелия также не против. Тогда в присутствии свидетелей они подписывают соглашение с Жюлианом, после чего тот рассказывает им сюжет. Он предлагает им сделать часть его мастерской, с тремя фигурами на первом плане в натуральную величину, других же – фоном, как аксессуары. «Этот сюжет, – говорил он каждой художнице в отдельности, – сделает вас знаменитой».

Жюлиан решил, что такая картина в Салоне послужит великолепной рекламой его мастерской.

Соревнование раздражает Марию. Еще не написанная картина уже ей надоела, о чем она неоднократно записывает в своем дневнике. Но она упорно идет к цели. За свой счет она ломает перегородку в мастерской, чтобы ее расширить – так ей надо для композиции. Рисуя картину, на ночь она опутывает холст цепями и закрывает его на большой замок, чтобы Амелия Бори-Сорель не увидела ее композиции и не скопировала детали.

К Салону картина закончена, но она не нравится учителям: Жюлиан недоволен, что испортили его сюжет, Робер-Флери считает ее неудачей, несмотря на то, что, как он считает, хорошо сделаны отдельные части. Он даже берет кисть и пытается кое-что поправить, но Мария потом замазывает его поправки. Жюлиан, хотя и не говорит прямо, но все же надеется, что Башкирцева не решится выставить в Салоне посредственную вещь. Однако, несмотря на такое мнение учителей, Мария все же отправляет картину в Салон, подписав ее псевдонимом «мадемуазель Андрей».

И картина Башкирцевой была принята! Друг Марии Божидар Карагеоргиевич сообщает, что жюри дало ей № 2, то есть она будет иметь преимущество при развеске – картину повесят во втором ряду, не так высоко. Полотно действительно заняло это место – во втором ряду, в первом зале, направо от зала Почета.

Все складывается хорошо, кроме здоровья. Из-за болезни дочери в Париж приезжает мать Марии, а следом за ней – отец. Они намерены увезти дочь в Гавронцы, но та непременно хочет дождаться открытия Салона. Где-то в глубине души у Марии теплится надежда, что она может получить медаль. Ей хочется дождаться вручения наград. Но увы – в этот раз Башкирцева ничего не получила. Она покидает Париж.

Через пару месяцев, вернувшись из России, Башкирцева запишет в дневнике: «Я пересмотрела свои картины, по ним можно проследить мои успехи шаг за шагом. Время от времени я говорила себе, что Бреслау уже писала прежде, чем я стала рисовать… Вы скажете, что в этой девушке заключен для меня весь мир. Не знаю, но только не мелкое чувство заставляет меня опасаться ее соперничества.

С первых же дней я угадала в ней талант. Один ее штрих на одном из моих рисунков кольнул меня в самое сердце – это потому, что я чувствую силу, перед которой я исчезаю. Она всегда сравнивала себя со мною. Представьте себе, что все ничтожества в мастерской говорили, что она никогда не будет писать, что у нее нет красок, а есть только рисунок. Это же самое говорят обо мне…»

Башкирцева и сама осознает, что слишком мечется, торопится, спешит выставляться, едва овладев азами живописи и композиции, но за этим стоит не только непомерное тщеславие, но и понимание того, что ее жизнь закончится через несколько лет медленной и томительной смертью…

Поэтому она и спешит – ей хочется прижизненной, а не посмертной славы.

Но болезнь прогрессирует, глухота усиливается: «Неужели я умру? Бывают минуты, когда я холодею при этой мысли. Но я верю в Бога, мне не так страшно, хотя… я очень хочу жить. Или я ослепну; это было бы то же самое, так как я лишила бы себя жизни… Но что же ожидает нас там? Не все ли равно? Избегаешь во всяком случае знакомых страданий. Или, может быть, я совершенно оглохну? Я пишу это с озлоблением… Боже мой, но я не могу даже молиться, как в былое время».

Мысли о смерти постоянно преследуют Марию: «Представляете ли вы себе меня слабой, худой, бледной, умирающей, мертвой? Не ужасно ли, что все это так? По крайней мере, умирая молодою, внушаешь сострадание всем другим. Я сама расстраиваюсь, думая о своей смерти. Нет, это кажется невозможным. Ницца, пятнадцать лет, три Грации, д\'Одиффре, Рим, безумства в Неаполе, Лардерель, живопись, честолюбие, неслыханные надежды – и все для того, чтобы окончить гробом, не получив ничего, даже не испытав любви!»