Но зато благодаря этому я приобрела большое хладнокровие, громадное презрение ко всему и всем, рассудительность, благоразумие – словом, бездну вещей, которые делают мой характер холодным, несколько высокомерным, нечувствительным и в то же время задевающим других, резким, энергичным…

А все мои нежные чувства, загнанные в самую глубину моей души, что говорят они при всей этой высокомерной вывеске, прикрывающей вход в мою душу?..»

«Высокомерную вывеску» Башкирцевой подробно описал в своем письме к ней маркиз Мультедо. Отвергнутый Марией, он пытался объяснить ей, в чем именно она не права. Это письмо было опубликовано в книге Колетты Кознье.

«Раз Вы хотите жить во Франции, то постарайтесь походить своим образом жизни на французских девушек, каким бы отвратительным сей образ жизни Вам ни казался. Воздержитесь от того, чтобы превосходить их в обаянии, уме и красоте, которые свойственны Вам. Пока Вы жили во Флоренции, Ницце и в других провинциальных городках, Вы безнаказанно могли поступать так, как Вам заблагорассудится. Но в Париже никто не может обладать абсолютным превосходством. В желании превосходить поневоле выделяешься среди других. А молодой девушке не пристало выделяться; девушка, не обладающая скромностью, – чудовище. Воздержитесь от того, чтобы быть красивее и загадочнее остальных, это очень выгодно. Вы и так красивы, и нет никакой необходимости одеваться всегда в белое, в Париже это бросается в глаза, то есть не совсем «комильфо». Чтобы казаться загадочной, Вам нужно лишь слегка приоткрыть очарование Вашего ума, а не прибегать постоянно к парадоксам, резкостям и насмешкам. Нужно предпочитать золото естественных и правдивых слов мишуре изысканных и пышных фраз.

Желая жить в Париже, Вы должны сделать выбор между Вашими белыми нарядами, Вашими прогулками в одиночестве, Вашей мастерской, Вашим черепом от скелета, с которым вы постоянно играете, хотя смерть заслуживает большего уважения, несколькими взрослыми дамами с их собаками, вроде двух-трех, которых я встречал у Вас и которые показались мне довольно странными особами, несколькими молодыми людьми, которых Вы отпугиваете своими насмешками, едкими, как лимонные дольки, Вашими нескончаемыми записями, балами в Опере и менее броскими костюмами и менее оригинальными привычками, чем Ваши прогулки в одиночестве, большим вниманием к семье и меньшим – к мастерской. Вы должны выбрать благородное французское общество, куда легко можете попасть, чтобы занять там ведущее место. Постарайтесь выглядеть более скромно, проявляйте больше доброты к Вашим преданным друзьям, таким, как я, и больше нежности к тем, кто окружает Вас, например к Вашей матушке».

Мария переписала это письмо в дневник. При всей его поучительности, письмо, несомненно, написано человеком, которому Башкирцева была небезразлична и который ее хорошо знал. Но он требовал от нее невозможного – чтобы она изменилась, стала другой. Башкирцева же всегда была верна самой себе, какой бы взбалмошной, вздорной и не соответствующей чьим-то требованиям она ни казалась окружающим ее людям.

Работа Марии в мастерской периодически прерывалась, потому что у нее ухудшалось здоровье. Болезнь то отступает, то возвращается с новой силой. Французские врачи говорят о ларингите, фарингите и катаре. Но от немецкого врача в Содене, куда Мария приехала для лечения, она узнает, что сюда присылают лечиться, прежде всего, чахоточных.

«Доктор Тилениус только что вышел от нас, он расспрашивал меня о моей болезни и не сказал, как французы: „Это ничего, в восемь дней мы вас вылечим"», – записывает она в своем дневнике. Это вызывает у нее тревогу, она начинает подозревать, что что-то не так.

Мария скучает в Содене, пытается читать Тита Ливия, пытается учиться вязать шерстяной чулок, но все бросает недочитанным и недоделанным. Она пьет воду из целебного источника, носит какую-то диковинную шляпу, которая, по ее словам, занимает весь Соден, наряжается старой немкой и бродит по Курхаузу, вызывая подозрение у служителей. Мертвая тишина царит в Содене, от этой тишины у Башкирцевой кружится голова, как от слишком сильного шума. Она привыкла к Риму и Парижу.

Вскоре Марию вызывают в Париж, потому что дедушка находится при смерти. Он практически неподвижен. Башкирцева пытается его рисовать, но получается у нее плохо, потому что ей трудно передать все эти белые подушки, белую рубашку, белые волосы – белое на белом.

Как-то утром, когда она собирается в мастерскую, к ней присылают слугу сказать, что дедушке стало хуже. Женщины плачут, и лишь у Марии хватает сил и хладнокровия, чтобы оставаться возле старика до самого конца. Она подробно описывает это в дневнике: «Я оставалась там до конца, стоя на коленях, то проводя рукой по его лбу, то щупая пульс. Я видела, как он умирал, бедный милый дедушка, после стольких страданий… Во время службы, происходившей у самой постели, мама упала мне на руки, ее должны были унести и уложить в постель. Его положили на постель, нескладно прибранную; эти слуги – ужасны, они делают все это с каким-то особенным рвением, при виде которого делается тяжело. Я сама уложила подушки, покрыв их батистом, окаймленным кружевом, и задрапировала шалью кровать, которую он любил – железную – и которая показалась бы бедной другим. Я убрала все кругом белой кисеей; эта белизна идет к честной душе, только что отлетевшей, к чистоте сердца, которое перестало биться. Я дотронулась до его лба, когда он уже охладел, и не чувствовала при этом ни страха, ни отвращения…

Атмосфера представляет ужасную смесь цветов, ладана и трупа. На улице жара, и пришлось закрыть ставни. В два часа дня я принялась писать портрет с покойного, но в четыре часа солнце перешло на сторону окон; нужно было прекратить работу, это будет только эскиз…»

После смерти дедушки его наследники перессорились из-за наследства. В дневнике Марии от всех вселенских страстей, разгоревшихся в связи с этим, остается лишь запись от 30 августа 1878 года: «Реальная жизнь есть гадкий и скучный сон…»

Она снова принимается за свое образование: начинает изучать римскую историю, покупает популярную историю Виктора Дюрюи, выходящую отдельными выпусками. Кроме Виктора Дюрюи дочитывает Тита Ливия, начинает читать историю Франции современного историка Жюля Мишле. На ее столе – труды Аристофана, Плутарха, Геродота и Ксенофонта. Из современных писателей Мария с упоением читает Оноре де Бальзака. Она мечтает создать школу живописи для женщин.

В своих занятиях живописью Башкирцева тоже преуспевает. Ей позволяют перейти к краскам, и она начинает с натюрмортов. А уже через два месяца учителя разрешают ей попробовать писать с натуры. В своей учебе она прыгает через ступеньки, спешит. Точно так же она пропустила гипсы, обязательный этап в обучении живописи.