Шрифт:
Ну а любовь совершает чудо слияния двух душ… Правда, любовь открывает простор иллюзиям, но что за беда? То, что представляется существующим, – существует! Это уж я вам говорю! Любовь дает возможность представить себе мир таким, каким он должен быть…»
А теперь она пишет ему письмо. Башкирцева признается, что однажды она проснулась и ощутила потребность, чтобы какой-нибудь знаток оценил по достоинству, как красиво она умеет писать. Подумав, Мария выбрала Мопассана.
«Милостивый государь!
Читая Вас, я испытываю блаженство. Вы боготворите правду и находите в ней великую поэзию. Вы волнуете нас, рисуя столь тонкие и глубинные движения человеческой души, что мы невольно узнаем в них самих себя и начинаем любить Вас чисто эгоистической любовью. Пустая фраза? Не будьте же строги! Она в основе глубоко искренна. Мне хотелось бы, конечно, сказать Вам что-нибудь исключительное, захватывающее, но как это сделать? Это так трудно! Я тем более сожалею об этом, что Вы достаточно выдающийся человек, чтобы внушить романтическую грезу стать доверенной Вашей прекрасной души, – если только правда, что Ваша душа прекрасна. Если она не прекрасна и подобные вещи Вас не занимают, – то я прежде всего жалею о Вас самом. Я назову Вас литературным фабрикантом и пройду мимо…»
Это начало первого письма, написанного Башкирцевой Ги де Мопассану. Как Мария сама объясняет, оно было написано после того, как она узнала, что писателя забрасывают посланиями дамы.
«Уже год, как я собираюсь написать Вам, но… неоднократно мне приходила мысль, что я переоцениваю Вас, а потому не стоит и браться за перо. Но вот, два дня назад я прочла в «Голуа», что некая дама удостоила Вас изящной эпистолой и Вы просите адрес этой прелестной особы, чтобы ответить ей. Я тотчас почувствовала ревность».
Мария дала обратный адрес: «Госпоже Р. Ж. Д., до востребования, Почтовое бюро на улице Мадлен, Париж».
Мопассан отвечает: «Милостивая государыня, мое письмо, очевидно, не оправдает Ваших ожиданий. Вы просите разрешения быть моей поверенной. Во имя чего? Я Вас совершенно не знаю… Разве вся сладость чувств, связывающих мужчину и женщину (я говорю о целомудренных чувствах), не зависит прежде всего от приятной возможности видеться, разговаривать, глядеть друг на друга и мысленно восстанавливать, когда пишешь женщине-другу, черты ее лица…»
Получив второе письмо, Мопассан удивился: «Да, сударыня, второе письмо! Я удивлен. Я чуть ли не испытываю желание наговорить Вам дерзостей. Это ведь позволительно, раз я Вас совершенно не знаю. И все же я пишу Вам, так как мне нестерпимо скучно!»
Он понимает, что дама, прежде чем написать ему, узнала о нем все, ведь он на виду. А какая же она? Мопассан признается: «Во мне нет ни на грош поэзии. Я отношусь ко всему с одинаковым безразличием и две трети своего времени провожу, безмерно скучая. Последнюю треть я заполняю тем, что пишу строки, которые продаю как можно дороже, приходя в то же время в отчаяние от необходимости заниматься этим ужасным ремеслом, которое доставило мне честь заслужить Ваше – моральное – расположение».
Он задает много вопросов, по которым собирается набросать ее портрет: «Какие духи Вы предпочитаете? Вы гурманка? Какой формы Ваше ушко? Каков цвет Ваших глаз? Не музыкантша ли вы? Не спрашиваю Вас, замужем ли Вы. Если да, Вы ответите, что нет. Если нет, ответите да».
На вопрос о замужестве Мария отвечает: «Если бы я не была замужем, как я могла бы читать Ваши ужасные книги?» Ответы на все другие вопросы просты и искренни. Гурманка или, скорее, прихотлива в еде. Маленькие, немного неправильной формы, но красивые уши, серые глаза. Музыкантша, но не так чтобы очень…
В письмах Башкирцевой много имен и цитат: Монтескье, Жорж Санд, Флобер, Бальзак, Библия…
У нее прекрасный слог, и она, можно сказать, «переигрывает» в этой переписке известного писателя. Но стоило ей намекнуть, что она может оказаться мужчиной, как Мопассан перехватил инициативу, только она не сразу понимает, что развязала ему руки.
3 апреля 1884 года он отправляет ей из Канн письмо, в котором переходит в наступление: «О! Теперь-то я Вас знаю, прекрасная маска: Вы преподаватель шестого класса лицея Людовика Великого. Признаюсь, я уже и раньше догадывался об этом, так как Ваша бумага издает легкий запах нюхательного табака. Посему я перестаю быть галантным (да и был ли я таковым?) и начну обращаться с Вами, как с ученым мужем, то есть как с врагом».
В своем письме Башкирцева нарисовала толстого мужчину, спящего в кресле под пальмой на берегу моря. Мопассан тоже любит рисовать на полях рукописей и писем, портрет ему понравился, но он указывает на некоторые погрешности «старому плуту, старой классной крысе, старому латинскому буквоеду», как он теперь называет своего корреспондента. Живот у него меньше, он не курит, не пьет вина, пива и никаких других спиртных напитков – ничего, кроме воды.
Дальше следует признание, рассчитанное уж никак не на «старого латинского буквоеда», а явно подразумевающего все-таки симпатичную собеседницу, но доверительно, как своему парню. Это следующий шаг в его наступлении – сделать ее соучастницей.