Она поднялась и села прямо, все еще жалкая и робкая.

— Да, я боюсь.

— Чепуха. А теперь беги и вымой лицо. А потом поедем. Мы уже опоздали.

— Я и в самом деле выгляжу хорошенькой? — прошептала она нервно.

Бабушка обняла ее и, улыбнувшись и с любовью погладив ее волосы, сказала:

— Ты выглядишь очаровательной. Поторопись.

Габриэлла пошла в ванную комнату и привела себя в порядок. Она посмотрела в зеркало и не поверила в то, что выглядит привлекательной. Однако она больше не стыдилась своего отражения.

Поднимаясь в лифте дома Уан-Бикман-плейс, она твердила себе: надо быть сильной, не показывать, что нервничаешь, нельзя ронять ни своего, ни бабушкиного достоинства в присутствии дяди Дрю.

Лифт остановился, и лифтер открыл дверь. Они вышли из него в небольшое фойе с мраморным полом, где на великолепном подвесном столике в китайской вазе стояла ветка живых цветов. На двери в квартиру висел венок из падуба.

— Счастливого Рождества, — пробормотала она про себя пожелание, когда бабушка позвонила в дверь.

Дворецкий отворил дверь, и они вступили в просторную, украшенную французским фонарем восемнадцатого века прихожую, из которой наверх вела красивая лестница. Позади нее, в гостиной, стояли гости с коктейлями в руках, а двое детей Дэвидов с обоими сыновьями Дрю и Милли разглядывали нарядную елку.

Люсиль взяла Габриэллу за руку и шепнула:

— Мужайся! — Они вошли в гостиную. Габриэлла увидела, как дядя Дрю направился к ней, с широкой улыбкой на лице.

— Мама! С Рождеством. — И он поцеловал Люсиль, а затем обернулся к Габриэлле и воскликнул: — Это правда! Ты превратилась в лебедя.

Он поцеловал ее в щеку. Ей хотелось укусить его.

Милли удалось оставаться трезвой в течение всего обеда благодаря тому, что она разбавляла вино водой. Она стала часто выпивать после рождения своего первенца — Джорджа, когда узнала, что в то время, пока она была беременна, Дрю спал с женой одного из своих лучших друзей. Ее не удивила его неверность. Она знала его характер. Однако, вопреки подсознательному ожиданию этого, измена причинила ей боль. И Милли пристрастилась к алкоголю, чтобы ее заглушить. Так уж повелось, что чем больше пила Милли, тем больше распоясывался Дрю. Ко времени рождения второго сына, Эндрю, в 1931 году, их брак почти распался, остались только подозрительность и враждебность. Они продолжали жить вместе только из-за детей. В моменты своих пьяных размышлений она удивлялась, как это ее угораздило влюбиться в такого мерзавца.

После обеда вся компания из столовой вернулась к елке, под которой лежали подарки. Джорджа и Эндрю Декстер там ожидали замечательные игрушки, для Аллена Дэвид была приготовлена новая бейсбольная перчатка, для Глории Дэвид — книги... Габриэлла увидела конверт со своим именем, но не торопилась его брать, она ждала, когда другие откроют пакеты с подарками. «Габриэлле от дяди Дрю и тети Милли».

Когда она его взяла, Дрю подошел к ней.

— Габриэлла, — сказал он мягко. — Я знаю, что не все в отношениях между нами было правильным. Думаю, это поможет их наладить.

«Дьявол говорит мягко», — подумала она, открывая конверт. Там лежал чек на ее имя. Ее глаза округлились, когда она увидела сумму. Двадцать пять тысяч долларов!

Медленно она разорвала чек в клочья и бросила их в лицо своему удивленному дяде.

— Меня нельзя купить, — проговорила она.

Покидая их апартаменты, она услышала дядин рев:

— Ты — жирная свинья!

ЧАСТЬ IX

КРАХ ИЛЛЮЗИЙ

1936

ГЛАВА 42

Полковник Фаусто Спада свалил свой двухмоторный истребитель «капрони» в пике и направил его на холм, с которого по нему стрелял эфиопский солдат. Он навел на него визир пулеметного прицела. Человек был высокого роста и, как все эфиопские солдаты, не исключая и элитную императорскую гвардию, ходил босиком. Вот он бросил винтовку и побежал к перелеску. Палец Фаусто лежал на кнопке огня. «Бедолага готов, — подумал он. — Такой же дохлый, как и сотни других эфиопов, которых я перебил за несколько последних месяцев».

Смерть дождем лилась с небес на черных дикарей, многие из которых до вторжения армии Муссолини в горное африканское королевство прошлой осенью, в октябре 1935 года, не видели даже колеса, не то чтобы самолета.

И когда он уже был готов нажать на кнопку, эфиоп остановился и, повернувшись к нему лицом, пристально смотрел на приближающийся тяжело гудящий самолет.

«Этот ублюдок бросает мне вызов! — подумал Фаусто. — Он плюет на меня, этот черный сукин сын!»

На долю секунды Фаусто стал и судьей, и присяжным, и палачом для безымянного черного человека внизу, под собой. Он убивал так часто, что само убийство почти перестало что-либо значить для него, но этот вызов смерти по какой-то причине поразил его своим удивительным благородством. Эта война была далека от благородства. Все технические достижения двадцатого века были брошены против народа, едва вышедшего из железного века. Было ли то подспудное чувство вины, которое не позволило ему нажать на курок, Фаусто не знал, так или иначе, но он не выстрелил. «Капрони» пролетел над головой эфиопа и направился в сторону Аддис-Абебы, чтобы присоединиться к эскадрилье Фаусто.