Огромный зал мало-помалу заполнялся народом, отчего расхаживать взад-вперед герцогу становилось все труднее. Но он находил некоторое развлечение в том, чтобы наблюдать за придворными дамами в парадных одеждах, с их лукавыми взглядами и высокой грудью, еще приподнятой с помощью шелковых платков, завязанных прямо под ней, так что она едва не вываливалась из вышитого корсажа [9] , на котором порой были боковые разрезы, позволявшие увидеть тонкую нижнюю рубашку. От ответных взглядов у него порой теплело на душе. Простые рыцари, облаченные, как и он сам, в доспехи, а не в эти дурацкие маскарадные костюмы, приветствовали его кивками головы. Старые товарищи по оружию…

С первым ударом колокола в толпе собравшихся началось движение, всколыхнувшее ее от дверей до самой глубины зала. Герцоги, графы, рыцари, буржуа, благородные дамы, оруженосцы, музыканты, толкаясь, устремились к высокой двустворчатой двери, что должна была вот-вот открыться. Сначала герцог Лео де Гран ничего не увидел – несмотря на всю свою мощь, ему пришлось изрядно поработать локтями, чтобы найти подходящее место в толпе придворных, колыхавшейся туда-сюда, как морские волны. Втайне он проклинал всю эту бессмысленную суету. Когда он, наконец, поднял глаза, ряды стражников, ощетинившиеся копьями, оттеснили толпу по обе стороны прохода, давая место герольду, одетому в двухцветный, красный с белым шелковый камзол, который ударил в пол своим резным жезлом и провозгласил:

– Ее величество королева!

Вошла Игрейна, еще более бледная, чем обычно, опираясьна руку герцога-сенешаля Горлуа де Тентажеля. На ней было длинное красное платье с золотым поясом, расшитое драгоценными камнями и золотыми и серебряными нитями, образующими узор из переплетенных роз. Шею и щеки закрывал высокий стоячийшелковый воротник, голову венчала корона, с которой ниспадала длинная вуаль. Длинную темно-синюю накидку, скрепленную драгоценной пряжкой, несли за нею два пажа, одетые в королевские цвета. На шаг позади них шел ее духовник, брат Блейз, тощийи унылый, в своей обычной грубошерстной серой рясе.

Толпа замерла, и по ней пробежал шепоток, смысл которого Игрейна неверно истолковала. Ее рука, опиравшаяся на руку Горлуа, задрожала, глаза заблестели от подступающих слез. Она смотрела прямо перед собой, в горле у нее стоял комок, сердце сдавило, словно в тисках, и она чувствовала, как на щеках выступает краска. Ей казалось, что все думают лишь о ее позоре, тогда как собравшиеся были поражены ее красотой и богатым нарядом. При жизни Пеллегуна королева была лишь тенью – из-за своей молодости рядом с ним она казалась его дочерью, скромной и незаметной. И вот она впервые предстала во всем своем великолепии. В шепоте окружающих звучало восхищение – хотя, возможно, к нему примешивались зависть и ревность. В этот момент никто даже не смотрел на Горлуа, кроме разве что Лео де Грана. Рядом с королевой он выглядел невзрачно в своем черном кафтане длиной до середины икр, единственным украшением которого был золоченый пояс. И потом, старый сенешаль так напоминал покойного короля… Красоту Игрейны, напротив, все увидели словно впервые.

Заглушая гул толпы, герольд снова ударил в пол жезлом – к большому облегчению королевы.

– Становитесь друг за другом!

И он начал выкликать имена, начиная с самых знатных – герцогов Кармелида, Оркани, Камбенета, Соргалля, Лионесса, Доммоне, – потом графов и баронов, произнося каждый слог четко и раздельно и порой наслаждаясь тревожным недоумением тех, кто еще не был назван, время от времени прерываясь, чтобы пропустить какого-нибудь сеньора, надутого спесью, и его даму, облаченную в струящиеся шелка, семенящую рядом с ним.

При произнесении каждого имени Горлуа и королева делали шаг вперед, словно в хорошо отрепетированном спектакле, а позади них постепенно выстраивалась свита, в которой можно было легко оценить ранг и заслуги каждого.

Лео де Гран смотрел на это зрелище в полной растерянности – у него было такое чувство, что никто, кроме него, не возмущается при виде руки королевы, лежавшей на руке Горлуа Ему одному казалось неподобающим, что сенешаль идет не на шаг позади королвы, а наравне с ней, выпрямившись во весь свой небольшой рост, словно аршин проглотил, и не удостаивая никого взглядом (даже его, герцога Кармелида!) – одним словом, держится как король, разве что без короны. Он взглянул на остальных пэров, ища поддержки, но все послушно выстроились в линию и, казалось, никак не реагируют на происходящее. Тогда он тоже занял свое место – один, ибо герцогиня, его жена, не сопровождала его в долгой утомительной поездке в Лот.

Кортеж тронулся в путь под несмолкающий звон колоколов. Когда участники процессии вышли на улицу, волны жара – от солнца и от раскаленных каменных плит у подножия дворца – окутали их, словно меховой плащ. Бесконечные ряды солдат, выстроившихся вдоль пути следования процессии, обливающихся потом в своих кожаных латах, с трудом сдерживали напор толпы горожан. От жары многие дамы, затянутые в слишком узкие корсажи, были близки к обмороку. Однако Горлуа шел размеренным шагом, втайне наслаждаясь приветственными криками, хотя и старался это скрыть под маской внешнего безразличия. Так они пересекли весь город до самой крепостной стены, возле которой монахи построили церковь. Позади солдат толпились зеваки из нижних кварталов и окрестных деревень – с грубыми физиономиями, по большей части пьяные, галдящие и показывающие пальцами на знатных дам или своих сеньоров, когда узнавали их.

Такое лихорадочное возбуждение по-разному действовало на участников процессии. Одни раздувались от гордости и благосклонно кивали толпе; герцог Эскан де Камбенет, которого сопровождал оруженосец, везший окованный железными полосами деревянный сундук, доставал оттуда пригоршни монет и швырял их в толпу, забавляясь при виде потасовок, возникавших из-за каждой монеты; другие, напротив, были испуганы, но напускали на себя равнодушие; а рыцари-наемники [10] и простые оруженосцы, ехавшие уже не такими плотными рядами в самом хвосте процессии, часто наклонялись в толпу, чтобы подхватить протянутый мех с вином или сорвать поцелуй какой-нибудь красотки.