Калин не могла оторвать глаз от человека в центре.

— Кто он, Эрл? Что с ним собираются сделать?

— Его казнят, — ответил он кратко. — Уже сейчас он страдает. Не физически. Он испытывает душевные муки, понимая, что ему предстоит перенести. — Дюмарест сжал ее руку и попросил: — Постарайся не смотреть туда.

— Хорошо, я постараюсь. — Но все же Калин подтянулась на носках и вытянула шею, не в силах справиться с искушением увидеть все самой. — Зачем мы пришли сюда, Эрл?

— Арн решил показать, как поступают с теми, кто надевает на себя ошейник, — объяснил Дюмарест. — Своего рода контрпропаганда того, что так нахваливал Фило.

— Понятно, — кивнула Калин. — А тот человек? За что его так? Что он сделал?

Стоявший рядом сгорбленный поселковый мусорщик повернулся, пристально посмотрел на девушку и горько сказал:

— Он оказался слишком умным. Хотел помочь другу бежать и нашел способ, как снять ошейник и не взорваться. Но этот же друг его и предал, так как ему пообещали за это свободу и билет на первый же корабль с временным ускорением. — Старик презрительно сплюнул: — Друг называется…

Калин нахмурилась:

— Чтобы не взорваться?

— Ошейник снимается при помощи специального ключа, который открывает замок, — пояснил Дюмарест. Он едва справился с желанием ощупать горло. — Металлический обруч, полый изнутри, напичкан взрывчаткой. При попытке снять ошейник без ключа происходит взрыв, в результате которого рабу сносит голову и отрывает руки того, кто прикасался к ошейнику в этот момент.

— Откуда тебе все это известно?

— Знаю, и все.

— С такими подробностями? Ты что, носил когда–то ошейник?

— Носил, — нехотя выдавил Эрл. — Это было на Игрушке. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто. У нас на Солисе на крепостных тоже надевают ошейники, но они не взрываются и служат лишь для того, чтобы можно было определить хозяина.

— Солис — звучит красиво, — вздохнул Дюмарест. — Несколько примитивно, но все равно красиво. Наверное, и жизнь там такая же. Кто не носил ошейник сам, не должен принуждать других таскать бомбу вокруг шеи.

Он поднял голову и посмотрел на беднягу на эшафоте. Глашатаи, перекрикивая друг друга, зачитывали давно выученный текст, где упоминались все преступления обвиняемого, за которые его приговорили к смертной казни. Тот, кто составил текст обвинения, очевидно, неплохо разбирался в психологическом воздействии слова. Ему удалось представить одинокую фигуру на постаменте чем–то грязным, злобным и недостойным находиться среди добропорядочных людей. У Калин перехватило дыхание.

— Нет, — прошептала она. — Боже правый! Только не это! Нет!

Дюмарест закрыл ей рот рукой.

— Не вопи! — предупредил он. — Прекрати!

Своим криком она могла заглушить речь глашатаев.

— Что с ней? — Мусорщик собирался уже подойти к ним. — Ведь они еще не начинали.

— Ей плохо. — Дюмарест посмотрел на искаженное лицо Калин. Черт бы побрал это женское любопытство! — Она отравилась. Наверное, съела что–то несвежее, — сказал он вслух. — Мне нужно отвести ее к врачу.

Окружающие развернулись. Их лица с пронзающими взглядами были похожи на наблюдательные диски. Стоны девушки раздражали Дюмареста и отзывались болью в желудке. Дюмарест подхватил Калин, закрыв ее рот ладонью, и начал протискиваться за пределы толпы. Пока они пробирались к краю площади, их провожали холодными настороженными взглядами. Сбоку послышался топот чьих–то ног. Это был Арн.

— Им не нравится, что вы уходите до начала представления, — сообщил он, кивнув в сторону людей в плащах. — Если ты свободен, можешь не приходить сюда. Но уж если ты здесь, то должен оставаться до конца. — Запнувшись, он добавил: — Я тоже так думаю. Хочу, чтобы каждый увидел и понял, что такое быть рабом.

— Я уже понял, — отрезал Дюмарест. Он снял руку с лица Калин и посмотрел ей в глаза: — Как ты?

Она вспыхнула.

— Прости, Эрл. Но все было так…

— Забудь, — приказал он. — Не думай об этом. Тебе нужно отвлечься. — Он нахмурился, задумавшись. Но как? Как? — Крин, — вспомнил он наконец. — Тот, со сломанным позвоночником. Где он?

Арн ответил:

— Снова в Нижнем городе. С ним его братья. Харан и Визар. Но зачем он тебе?

Дюмарест помолчал. Ему нужно было что–то такое, что унесло бы мысли Калин от происходящего на площади. Хотя это будет мучить ее, пока она не перестанет думать о казни. Несмотря на обещания, она будет возвращаться к этому событию, как человек, который так и тянется пальцем к больному месту. Уход за больным послужит своего рода защитой. Хотя, кто знает, может, это окажется просто сменой одного кошмара другим.