Гордон просит Линду достать «серебро», и та с негодованием передает карточку охраннику, который сканирует ее своим «сфинксом». Потом ряды охраны расступаются, пропуская их.

Вынырнув с другой стороны, Триветты сталкиваются с толпой раздосадованных охотников за дешевизной, так и не проникших внутрь, которые бросают на них завистливые взгляды, а потом снова выгибают шеи, чтобы увидеть происходящее за спинами охранников зрелище.

Гордон и Линда продолжают идти, по-прежнему держась друг за друга, проходят мимо масок, тотемов и глиняных статуэток в «Этнических искусствах и ремеслах». Вскоре, оставив «Периферию» позади, они возвращаются к «Свечам», к тому месту, где Линда велела Гордону ждать ее, – просто потому, что ни он, ни она не представляют, куда еще можно пойти.

Гордон решает, что сейчас, пока Линда в слегка подавленном настроении, наступил подходящий момент, чтобы признаться в столкновении с берлингтонами, и начинает рассказывать о том, что на самом деле случилось с ним в «Зеркалах», но Линда, подняв руку, просит его замолчать.

– Ладно, – говорит она. – Как-нибудь потом расскажешь.

– Я совсем слегка приврал.

– Неважно. Я бы хотела, чтобы ты мне кое-что другое объяснил.

– Что именно?

– Почему ты так встревожился? Я просто хочу знать, что ты там делал – на распродаже.

– Ах там. Ну, я просто передумал.

– Почему?

– Мне очень не хотелось с тобой… разлучаться:мне только такое слово сейчас приходит в голову.

– Разлучаться?

– Ну да, – из-за того, через что ты прошла на первой распродаже. И я сказал себе: «Пойду, только гляну туда через вход и посмотрю, что там творится», – а когда я туда пришел, там происходило это побоище, а потом я заметил, как ты пытаешься выбраться, и… – Он умолкает, пожимает плечами.

– И ты вошел туда, чтобы меня спасти.

– И я вошел туда, чтобы тебя спасти. Твой рыцарь в блестящих очках.

Линда высвобождается, отступает на шаг и оглядывает мужа с головы до ног.

– Ну, как ты? – спрашивает он, делаясь застенчивым под ее пронзительным взглядом.

– Я? Побита, помята, зла, что порвали мою лучшую блузку, но вместе с тем… счастлива.

– Счастлива?

– Ты этого никогда не поймешь. – Но произносит она это таким тоном, что Гордону кажется, будто он понимает.

– А-а, – отзывается он, медленно улыбаясь.

Они проходят еще несколько метров в дружелюбном молчании, а потом Гордон предлагает пойти домой.

К его удивлению, Линда соглашается, и – к еще большему удивлению – добавляет:

– Ну, а дома мы обсудим – сохранить за собой счет или просто выплатить нужную сумму и закрыть его.

Ничего себе,думает Гордон. Когда мы приедем домой, она сама уже не будет помнить, что сейчас сказала.

Линда словно читает его мысли.

– Я тоже могу передумать. Гордон.

– Да, но…

– Разве тебе показалось, что мне там было очень хорошо?

– Нет, но…

– Вот видишь.

– Но…

– Гордон! Большинство людей вообще ни разу в жизни не попадает в «Дни». Мы сюда попали на один день. Этого у нас никто не отнимет.

– Ну, раз ты так считаешь, – говорит Гордон.

– Я только хочу зайти в один – последний – отдел, а потом мы пойдем домой. Я дала себе обещание купить сегодня две вещи. Одна – это галстук для тебя. А вторая – часы, которые я тебе показывала. В каталоге. Помнишь?

Гордон помнит.

– Точная копия тех, что когда-то были у твоей мамы.

– Ну, можешь назвать их реликвией, если угодно. Пусть это будет сувенир – на память о нашем дне в «Днях». – Линда улыбается ему, и, несмотря на дырку на рукаве, несмотря на свежий ушиб у виска, уже начавший превращаться в большой синяк цвета сливы, – а может быть, и благодаря этим изъянам, этим маленьким пробоинам в броне ее красоты, – Гордон чувствует себя покоренным.

– Хорошо, – отвечает он.

– Мой рыцарь в блестящих очках. – Линда приподнимается на цыпочках и чмокает его в щеку – короткий, но теплый поцелуй, призрак которого еще долго витает рядом, когда Линда уже развернулась и зашагала в сторону отдела «Часов».