Элиус Таффель не был колеблющейся эрцгерцогиней, которая за семь лет вдовства так привыкла избегать претендентов на свою руку, что уклончивость превратилась в основную черту ее характера. Он говорил прямо -- по крайней мере, заговорил, после того, как погоня за оленем увела Стара и самого Таффеля далеко от егерей, и даже лай собак затих в отдалении.

– - Вот что, Ди Арси, -- сказал он, понизив голос до того, что его и в самом деле плохо стало слышно среди древесных крон.
– - О мигаротском деле я осведомлен преотлично. Я заметил, как вы стравили одних с другими. В Ингерманштадте этот номер не пройдет.

– - Да, -- беззаботно заметил Стар.
– - Я заметил, что ваши знатные роды только снаружи изображают битву кошек с собаками, а на самом деле давно поделили все меж собою: кошки ловят мышей, собаки -- крыс, и все довольны.

Бартонби басисто рассмеялся.

– - Клянусь честью, отличное сравнение! Ингерманштадт уже настолько стар, что удивительно, как мыши и крысы еще не посыпались из всех щелей... Ну так что, Ди Арси, вы хотите предложить шавкам, пока еще совсем не одряхлели?

– - Как вы тонко заметили, ситуация осталась почти такая же, как в Армизоне, -- пожал плечами Стар.
– - Его высочество герцог Хендриксон желает по справедливости разделить Континент между самыми достойными домами: миссия, которую возложили на него боги.

– - Вот как?
– - Бартонби хмыкнул.
– - Так прямо и возложили?

– - Вы видели хотя бы один знак божественного гнева с тех пор, как он начал свой поход?
– - спросил Стар.
– - Разве это не ответ на ваш вопрос?..

– - Резонно, милорд Ди Арси. Продолжайте.

– - Извольте. Да вы сами обо всем догадались, герцог. Вы ведь давно облизываетесь на малые королевства: Белогорию, Саммерсон... мне продолжать? Если бы не их союз с Эмиратами, едва ли им удалось бы так долго уходить из-под эгиды Священной империи. Сейчас Хендриксон готов предложить вам редкостный шанс.

– - Хендриксон хочет вторгнуться в Эмираты?
– - барон задумчиво выпятил губу.
– - Однако же! А по зубам ли кус?

– - Нет того, что было бы не по зубам Светлейшему герцогу, -- твердо произнес Стар.

– - Мой дорогой Ди Арси, вы молоды. Я повидал достаточно завоевателей, про которых говорили, что они могут все. Если бы это хоть раз оказалось правдой, мы бы с вами сейчас здесь не разговаривали.

Они ехали не спеша, бок о бок. Лес кончился, лошади вышли на открытое место. Широкое поле волнообразно вздымалось пологими холмами, высокая пожухшая трава шелестела под ветром.

– - О, самое место, -- Бартонби приподнялся на стременах, высматривая собак. Стар последовал его примеру.

Свора с егерями действительно уже катилась на них от дальней опушки леса: здесь два зеленых рукава окаймляли поле. Нужна была целая стая, чтобы не дать зверю уйти обратно и укрыться в чаще. Стару уже рассказали, что вблизи Ингерманштадта это было чуть ли единственное подходящее поле для псовой охоты: кругом все больше холмы да леса. Зачем Бартонби вообще привез сюда свору борзых? Действительно не может ни дня прожить без охоты?

– - Вот здесь, Ди Арси, настоящая жизнь, -- сказал Элиус Таффель, с горящими глазами наблюдая за копошением на окошке леса.
– - Все эти ваши политики-шмалитики... Кажется, подняли? Да, точно! Давайте, Ди Арси! Я должен это видеть!

Стар послал лошадь в галоп следом за ним.

...В этот раз олень ушел от собак, но Таффель, кажется, ничуть не расстроился. Басовито распевал и вообще казался довольным жизнью. Когда они ехали назад, Стару вновь удалось навести разговор на нужную ему тему.

– - Вот что, Ди Арси, -- сказал Таффель.
– - Я верю, что этот малый, Хендриксон, настроен серьезно. Но я не поверю в благоволение богов, пока вы не подчините Радужные Княжества.

– - Сами боги не могут их подчинить, -- нахмурился Стар.

– - Вот именно.

– - Так вы что же, ожидаете, что Хендриксон станет сильнее богов?
– - спросил Стар с насмешкой.

Но вместо насмешки встретил взгляд герцога Бартонби -- и понял. Тот тоже догадался... как догадался старик Галлиани. Должны быть, планы Хендриксона видны как на ладони -- и то, что о них до сих пор не распевают жонглеры во всех мимохожих тавернах просто говорит о том, что никто по-настоящему не мог в это поверить.