И к венценосцу самому

Явились рыцари с поклоном:

«Стань и для нас отцом законным»

"Быть,– он ответил,– посему!

Хотя судьба неумолима,

А наша скорбь неутолима,

Ее должны мы превозмочь!

Живущий да к живым вернется,

И скорбь отвагой обернется!

Слезами горю не помочь.

Рожденный доблестным Гандином,

Я стану вашим властелином

С моей возлюбленной женой.

Отныне к верному причалу

Моя судьба меня примчала.

Здесь я бросаю якорь свой!

И, положась на доблесть вашу,

Пантерой этот щит украшу: 41

Пусть славный герб моих отцов

Вселяет в грудь моих бойцов

Неукротимую отвагу!.."

Все принесли ему присягу.

. . . . . . . . .

Он, Герцелойдою влекомый,

В покой вступает незнакомый.

Дверь королева заперла

И в эту полночь отдала

Анжуйцу девственность свою.

Нет, я от вас не утаю,

Как наш герой, в боях суровый,

Рот целовал ее пунцовый,

Как оба не щадили губ,

И – пусть рассказ мой слишком скуп,

Сменились радостью печали,

Те, что их душу омрачали...

А вскорости на целый мир

Был справлен ими брачный пир

И – господу благодаренье!
–

Тем состоялось примиренье

Досель враждующих сторон...

Князь Гамурет, взойдя на трон,

Оставленный погибшим братом,

Всех одарил арабским златом:

От достославнейших бойцов

Вплоть до бродячих игрецов.

. . . . . . . . .

Так завершилось торжество...

Не раз пантера, – герб его, -

Что щит анжуйский украшала,

Князей строптивых укрощала.

Носил герой поверх кольчуги

Рубашку царственной супруги,

В которую была она

В часы любви облачена,

И в той священнейшей рубашке

Он в битвах не давал промашки...

В конце свидания ночного

Рубашку получал он снова:

Их восемнадцать набралось,

Пронзенных копьями насквозь.

. . . . . . . . .

Да, обделен он не был славой,

И княжество его цвело.

Зачем же снова в бой кровавый

Он поспешил, судьбе назло?

Назло судьбе, себе на горе,

Вновь переплыть решил он море:

Гонцов прислал за ним Барук.

(Здесь, выражая сожаленье,

Я сделать должен добавленье:

Князь поступил как верный друг...)

Барук – мы сведенья имеем -

Вновь атакован был Помпеем,

Не тем, которым славен Рим, 42

А тем, кто дядею своим

Взращен, Навуходоносором, 43

Тем властелином, о котором

Шумела глупая молва,

Что он – соперник божества

Из-за его завоеваний,

А нынче, не без оснований,

Посеявший раздоров семя,

Осмеян он и проклят всеми...

. . . . . . . . .

Барук безмерно рад подмоге...

Идет нещадная война.

И знают разве только боги,

Чья одолеет сторона:

Помпея или Гамурета?

Дерется храбро та и эта...

Ах, кто под чьим падет мечом?

И Герцелойда молодая,

Домой супруга ожидая,

Еще не знает ни о чем.

Что ждет ее: добро иль худо?

Вестей тревожных нет покуда,

Беспечно жизнь ее течет.

Довольство, радость и почет

Испанку нашу окружают.

Все королеву обожают,

Ее вниманьем дорожат.

Нет королевы благородней

И благостней!.. Притом сегодня

Ей три страны принадлежат!..

. . . . . . . . .

Ей ревность сердце не терзала,

Любя супруга своего,

Она с улыбкой узнавала

О похождениях его.

Пусть он иным любезен дамам, -

Ее не ранит он тем самым:

Какой ей может быть урон,

Коль всеми привечаем он?..

Меж тем прошло уже полгода,

А из далекого похода

Не возвратился Гамурет.

Вестей о нем все нет и нет...

Так радость горестью сменилась.

Душа тревогой стеснена.

Картина страшная приснилась

Ей в час полуденного сна: