Эльза! Зачем же ты так со мной? Если ты умрешь, я не буду жить!

У ее подъезда нет машины скорой. Нет машины Спицына. Я несусь вверх по ступенькам…

Дверь заперта. Никто не открывает. Внутри – тишина, которая просачивается в щель под дверью.

– Эльза!

Я колочу изо всех сил. Звоню во все звонки, один из которых – точно Эльзин.

Выходит женщина из соседней квартиры.

– Вы к Лизе?

О Боже! Эльза!

Наконец, дверь поддается. Цепочка вырывается, все трещит, и я вваливаюсь внутрь…

Эльза лежит в постели. Похоже, что спит, но дыхания не слышно. Я сжимаю ее запястья и чувствую едва ощутимый, полумертвый пульс. Тормошу ее, хлопаю по щекам.

– Очнись, очнись, любимая!

Тащу ее из постели. Она одета в деловой костюм-тройку. Пришла с работы и легла отдохнуть – не больше. До приезда врачей она должны быть живой. Я пытаюсь поставить ее на ноги, но тело уже неподвластно ни ей, ни мне. Ее тело уже лишилось последних жизненных сил.

– Проснись, Эльза! Ну же!

Соседка наблюдает за мной с порога, зажав рот руками, чтобы не кричать от страха. Я вижу ее ужас – боковым зрением. И только по отражению в ее глазах могу оценить ситуацию. Выхода нет.

Ноги Эльзы подкашиваются. Я подхватываю ее тело, пытаясь вернуть его в вертикаль. Пытаюсь заставить ее ходить, дышать, целую ее щеки, мокрые от моих слез.

Ее пульс под моими пальцами затихает, истончаясь до едва ощутимого подрагивания.

– Не умирай, любимая! Ты мне так нужна! Не умирай, пожалуйста… Я не смогу без тебя, честно. Не смогу! Давай походим, поглядим в окна – на эту зиму, а она – на нас, Эльза. Она – на нас. А мы на нее, – я тащу Эльзу к окну. – Смотри, дорогая, уже ночь совсем…

Она не смотрит. Ее глаза закрыты. Эта ночь и эта зима больше ее не интересуют. Она добровольно приняла такое решение, более того – она вынашивала его долго. Когда у человека мало жизненных сил, ему очень трудно определить смысл своего существования. Эльза так и не смогла жить ради неопределенного смысла.

Через выломанную дверь входят врачи скорой помощи и видят следующую картину: я стою, прислонившись к подоконнику и опершись спиной о черную ночь за окном, а Эльза висит на мне, как сдувшаяся резиновая кукла.

– Что она приняла? – доктор подхватывает ее на руки.

– Не знаю.

– Пульс есть?

– Уже нет.

В таких случаях даже врачи сомневаются, спасать ли, мучить ли тело, возвращая его к жизни, если человек сам хотел покинуть этот мир.

– Спасите ее, доктор! Умоляю вас!

Просьба вталкивает его в обычный рабочий ритм: начинается промывание желудка, какие-то инъекции… все это здесь, прямо в ее квартире, потому что времени терять нельзя. Его уже нет.

Я наблюдаю за ее спасением отстраненно – молча, бездейственно, пока доктор не бросает мне устало:

– Она будет жить, не волнуйтесь. Вы молодец, что не дали ей уснуть окончательно. Иначе – мы были бы бессильны. Теперь заберем ее в больницу, а вы не переживайте так… наводите здесь порядок что ли… И не вспоминайте о том, что было…

Пусть чертов Спицын наводит здесь порядок! Я выхожу вслед за врачами. Киваю соседке.

– Расскажите это ее мужу во всех подробностях!

И только теперь смотрю на часы. Уже давно прошли шесть вечера около метро «Театральная». Прошли – в любом часовом поясе и в любом времяисчислении. Я несусь к метро, и снова натыкаюсь на машины скорой помощи, как будто они меня преследуют.

– Что там случилось? – спрашиваю у перепуганной женщины с сумками.

– Ветку закрыли. Ребенок упал под поезд. Даже внутрь никого не впускают, оцепили все.