Жобен, побледнев, отирал со лба крупные капли пота.

– Вы говорите, в половине второго ночи? — спросил следственный судья.

– Именно так. Когда мы въезжали в деревню, на колокольне пробило половину. Мы тащились больше четырех часов.

– Что вы сделали потом?

– Поставив лошадь в конюшню, а повозку в сарай, трактирщик поднес мне стакан пунша. Я просто выбился из сил. Затем этот добрый человек проводил меня до повозки, в которой я спал.

– Говорили ли вы с кем-нибудь, придя к этой повозке?

– С самим Жеромом Трабукосом. Заметив мое отсутствие, старик беспокоился, зная, что я всегда ночую дома.

Жобен снова наклонился к судье.

– Господин следственный судья, если рассказ этого несчастного правдив, то невиновность его должна казаться вам, как и мне, бесспорной.

– Да, действительно, если рассказ правдив, — ответил судья. — А в этом мы сейчас удостоверимся. Позвать жандармского унтер-офицера!

Последний вскоре явился.

– Знаете ли вы хозяина трактира «Красный бык» в Сент-Авите? — спросил его следственный судья.

– Дядюшку Риделя? Знаю и давно, господин судья, как не знать дядюшку Риделя!

– Он пользуется хорошей репутацией?

– Самой лучшей… про него нельзя сказать ничего дурного… Дядюшка Ридель — честный и славный малый! В его трактир ходит много народу, и недвижимости у него больше чем на сто тысяч франков… В прошлом году он выдал свою единственную дочь за сына богатого фермера из Ожской долины.

– Итак, по-вашему, его словам можно доверять?.. Так пусть сейчас же один из ваших людей отправится за ним и привезет его сюда. Я хочу допросить его.

– Я лично отправлюсь в Сент-Авит, — ответил унтер-офицер, желая выказать свое усердие. — Я попрошу от имени господина следственного судьи тильбюри у господина мэра и раньше двенадцати часов привезу Риделя, если, конечно, застану его в трактире.

С этими словами унтер-офицер покинул замок. Сиди-Коко, который до тех пор был спокоен как человек, которому совершенно не в чем себя упрекнуть, впал в сильное волнение. Чревовещатель сделал шаг к столу, за которым сидел судья, и сказал смущенным голосом:

– Господин судья, могу я говорить?

– Я вас слушаю, — произнес представитель закона.

– Мне хорошо известно, как должно уважать суд, — начал отставной зуав, — и я отвечал на ваши вопросы так, как я отвечал бы самому Богу, если бы он сошел на землю, чтобы меня допросить. Я сознался в том, что перелез через стену и подошел к замку, в котором мы теперь находимся, и объяснил причины, которые, по моему мнению, могут несколько смягчить этот проступок. Я вам сказал всю правду, вы скоро убедитесь в этом, но вы, кажется, мне не верите. Тут есть что-то такое, чего я не понимаю и что меня пугает. Я полагаю, что имею право в свою очередь задать вопрос: что же такое произошло в этом замке после моего ухода? Быть может, была совершена кража, и меня в ней подозревают? Ради бога, господин судья, скажите, в чем меня обвиняют?

– Вы утверждаете, что это вам неизвестно?

– Клянусь вам, что мне это неизвестно.

Минута показалась удобной следственному судье для того, чтобы устроить сцену, на которую он рассчитывал и которая, как он полагал, должна была непременно вырвать признание у преступника. Судья сделал знак жандармам, стоявшим по обе стороны от Сиди-Коко, и те тотчас схватили арестанта под руки.

– Идите за мной, — сказал он, и, пройдя кухню, быстро направился в комнату, куда мы уже водили наших читателей.

Жобен шел позади всех, теребя свое пенсне, что являлось признаком волнения.

Комната, служившая кладовой, в которую судья вошел первым, представляла зловещее зрелище. Посередине стоял стол, на котором врач анатомировал тело Жака Ландри. Большие пятна темно-красного цвета покрывали этот стол. В одном углу комнаты находились две железные кровати, перенесенные из мансард. Под простыней, наброшенной на кровати, видны были очертания тел. Кругом горели свечи.

Сельский священник, почтенный седовласый старец, сидел в старинном кресле и читал вполголоса молитвы по усопшим. При входе следственного судьи он перестал читать и поклонился ему. Чревовещатель в свою очередь переступил порог и с испугом посмотрел на эту мрачную обстановку.

– Подойдите! — приказал судья, став у изголовья кроватей.

Арестант, подталкиваемый жандармами, машинально повиновался. Он не мог оторвать взгляда от этих страшных форм под складками простыни. Холодный пот выступил у него на лбу. Он смутно предчувствовал что-то ужасное. Судья взялся за конец простыни.

– Хватит ли у вас дерзости, — воскликнул он, — отпираться в преступлении перед вашими жертвами?

И быстрым движением сорвал покров. Взору Сиди-Коко предстали два бледных лица с открытыми глазами — Жака Ландри с разбитой головой и Мариетты с перерезанным горлом. Вся кровь бросилась в лицо чревовещателю, он побагровел. Из груди у него вырвался какой-то неясный звук. Он поднял руки к небу, а затем, схватившись за голову, пробормотал с безумным видом: