Рядом с домом у палатки тоже стояли люди. Все-мужчины, все в потертых шинелях, телогрейках и полушубках. С костылями, палками, пустыми рукавами, все пили и говорили, спорили так, что пар стоял над палаткой. Видно, войну вспоминали, каждый — свое прошлое…

Не дойдя до палатки, Тася перешла на другую сторону улицы. На голых деревьях голодно кричали вороны. Хрустел снег на тротуаре. Тощая собака лениво облаяла Тасю и тут же ласково обнюхала ее сапоги, лизнула правый носок и вяло поплелась за ней, но прошла несколько, метров и остановилась. Остановилась в растерянности и ожидании.

Тася не выдержала, вернулась назад к собаке, сняла с плеч сидор, стала развязывать его:

— Подожди, подожди! Сейчас!

Собака виляла хвостом и терлась о ее ноги.

— Сейчас, сейчас, — говорила Тася, доставая из сидора буханку. — На!

Она отломила от буханки кусок, прямо с краю, с корочкой, и сунула собаке.

Та, обалделая от счастья, схватила кусок, виляя хвостом и одновременно рыча, уронила его в снег, вновь, уже жадно, схватила и, поджав хвост, помчалась назад.

— Дурочка! — повторила Тася. — Ешь, ешь, никто у тебя не отберет…

И дом ее уже рядом. Спрятавшийся за большими красивыми домами — двухэтажный, деревянный, из почерневших от времени бревен. Бревна перекосились, и оба крыльца перекошены. Левое даже больше, чем правое, её. Было ли так раньше? Может, и было.

«А если зайти, к Алешиным родителям зайти? — мелькнула мысль. Но она тут же отогнала ее: — Зачем? Нет, ни в коем случае…»

Напротив стоял такой же дом — двухэтажный, чернобревенчатый, с перекошенными стенами. Это…

Тася окончательно решила: нет, она не пойдет ни туда, ни сюда. Сейчас же — в военкомат!

Позади себя она услышала скрип, чье-то тяжелое дыхание и голос, странно знакомый и почти незнакомый:

— Тась, а Тась? Это ты?

Человек, безногий человек катил по тротуару на подшипниках, отталкиваясь деревяшками.

— А я там еще, у палатки, тебя заметил, да не решился…

— Коля!

Он был пьян, она сразу заметила это: даже на тележке покачивался и смотрел на нее снизу мутными глупыми глазами:

— Отвоевался вот… Под корень подрубили!

И опять глупо, удивительно глупо засмеялся.

Теперь они молчали, долго молчали. Тася не могла произнести ни слова, и Коля только смотрел на нее. Вытер пот со лба, провел рукавом по лицу — смотрел.

— Может, зайдем, а? Мать будет рада, — произнес наконец он. — А то…

— Конечно, обязательно зайдем! — вдруг сказала Тася. — И как тебе не стыдно так…

Странное это было сейчас слово — «зайдем». У двери дома сняла его с тележки, обняла и пыталась поднять, а он отбивался, говорил: «Сам, сам!», а она продолжала тащить его на второй этаж, положила там, бросилась вниз за тележкой и опять наверх. Казалось, вот-вот у нее сердце лопнет…

— Я буду любить тебя, нянчить, на руках носить, родной мой, родной! — шептала она ему в первый вечер. — Только не надо так! Ничего страшного! Ну, ноги… Разве в ногах дело…

— Ага, — бодро отвечал он. — Тась, а деньги у тебя есть? Сбегай, купи, а-а? Ну, что тебе стоит! Ради встречи нашей. А-а?

Она побежала. И в этот вечер, и потом, еще много раз бегала:

— Пей, только дома пей, умоляю! И не так много! Ладно? Вот и я с тобой… Только не ходи туда, в забегаловку эту!..

Тася готова была выпить сама больше, чем могла, лишь бы меньше досталось ему.

В другой раз:

— Ты же не любишь меня, Коленька, не любишь! Я вижу, понимаю…

— Откуда ты знаешь, что не люблю? A-а? Ты лучше, чем рассуждать, налила бы. Ведь я видел: оставила! А-а? По маленькой. Хочешь, давай вместе!

Тася выдержала месяц и еще пять дней.

Когда она уходила, Елена Николаевна, мать Коли, говорила:

— Что же теперь делать-то, Тасенька? Хоть в дом его какой определить инвалидный, хоть куда! Сил моих больше нету!

Елена Николаевна выглядела совершенно беспомощно, растерянно.

— Я постараюсь, — пообещала Тася.

Через день она принесла Елене Николаевне направление:

— Вот, там ему будет хорошо. И работать будет. А я…

По радио передавали о митинге женщин-матерей и жен фронтовиков в Колонном зале.

А Тася уходила. Даже не попрощавшись с Колей, уходила.

В октябре и ноябре в сообщениях Совинформбюро не раз упоминались знакомый всем Гомель и малознакомая Речица.

«…В районе южнее и севернее Гомеля наши войска прорвали оборону противника, форсировали реку Сож и, продвинувшись вперед на несколько километров, ведут бои непосредственно перед Гомелем. На остальных участках фронта — усиленная разведка и артиллерийско-минометная перестрелка.