– Что скажешь? – спросил Тэйт. – А, Кэрни?

Кэрни сидел и с отстраненным ужасом поглаживал кошечку. Как раз перед коллапсом модели, когда фракталы распались, он увидел еще кое-что. Ну как теперь спасаться? Как все это собрать воедино? В конце концов он выдавил:

– Наверное, артефакт.

– Я тоже так подумал, – согласился Тэйт. – Нет смысла дальше в нем копаться. – Он рассмеялся. – Разве что затем, чтобы кошку повеселить.

Кэрни отмолчался, и Тэйт начал менять параметры для следующего эксперимента. Через пять с небольшим минут Тэйт, словно бы продолжая прерванную фразу, произнес:

– А, ну и еще тут какой-то маньяк тебя ищет. Он несколько раз приходил. Его Стрэйк зовут.

– Спрэйк, – поправил Кэрни.

– Я так и сказал.

Кэрни показалось, что его разбудили среди ночи ударом по голове. Он аккуратно поставил белую кошечку на пол и оглядел лабораторию, размышляя, как Спрэйк ухитрился его разыскать.

– Он что-нибудь отсюда прихватил? – Кэрни ткнул пальцем в монитор. – Он не видел этого?

Тэйт рассмеялся:

– Да ты шутишь. Я его даже не впустил бы. Он тут шлялся вверх-вниз по улице, вздымая руки и посылая мне проклятия на неведомом языке.

– Этот пес лает, но не кусает, – сообщил Кэрни.

– Когда он снова приперся, я поменял код на двери.

– Знаешь ли, я заметил.

– Я просто на всякий случай, – огрызнулся Тэйт.

Кэрни встретил Спрэйка лет через пять после кражи костей. Это случилось в переполненном пригородном поезде до Юстона, проезжавшем Килбёрн. Стены килбёрнского вокзала были изрисованы граффити: в изобилии присутствовали насыщенные красные, пурпурные и зеленые пятна, подобные следам от фейерверков или перегнившим тропическим фруктам; на сверкающей поверхности значилось: Эдди, Дагго или Минс – не столько имена, сколько картинки в форме имен. Стоило их увидеть, как все остальное делалось гнетущим и унылым.

Килбёрнский перрон пустовал, но поезд тут задержался надолго, словно ожидая кого-то, и наконец в вагон протолкался мужчина. У него были рыжие волосы, бледные жесткие глаза и застарелый желтый шрам через всю левую щеку. Кроме плаща камуфляжной расцветки с пояском, по виду с распродажи, на нем вроде бы ничего больше не было – ни рубашки, ни куртки. Вошедший извлек сигарету и с наслаждением закурил, усмехаясь и кивая попутчикам. Мужчины уставились в полированные мыски ботинок. Женщины с неодобрением разглядывали густую, песочного цвета растительность у него на груди. Двери сомкнулись, но поезд не двигался с места. Спустя пару минут вошедший закатал рукав глянуть на часы, и стало видно вытатуированное на внутренней стороне грязного запястья слово «ФУГА». Продолжая усмехаться, он указал на граффити снаружи.

– Они это называют «бомбастер», – сказал он попутчице. – Наши жизни должны быть такими же.

Та немедленно уткнулась в свою «Дейли телеграф».

Спрэйк кивнул, словно услышав какой-то ответ. Вытащил сигарету и воззрился на ее сплющенный, пористый, запятнанный слюной конец.

– Вы все тут, – произнес он затем, – вы все тут, знаете, на самодовольных сутенеров похожи.

В вагоне ехали корпоративные айтишники и риелторы лет двадцати с небольшим, но дизайнерские галстуки или барсетки должны были придавать им сходство с грозными финансистами из Сити.

– Вы этого хотите? – Он расхохотался. – Вас бы всех бомбастерами на тюремных стенах прописать! – выкрикнул он.

Те попятились, остался только Кэрни.

– А что до тебя, – продолжил Спрэйк, заинтересованно глядя на Кэрни и понизив голос почти до шепота (смотрел он искоса, скосив голову, точно птица), – ты ведь просто вынужден продолжать убивать, не так ли? Это единственный способ удержать его на расстоянии вытянутой руки. Я прав?

Кэрни уже обуревало такое же неприятное чувство (аура, словно предзнаменование эпилептического припадка), что и при появлении Шрэндер, словно тварь решила сегодня предстать в этом необычном свете. Впрочем, в те годы Кэрни все еще мнил себя ее учеником или искателем истины. Он надеялся выжать из этих появлений что-нибудь позитивное. Он продолжал воображать свое бегство от Шрэндер визуальным двойником незримой противоположной траектории, к ней, по которой считал возможным достичь некоего трансформирующего перехода. Но по правде говоря, к моменту встречи со Спрэйком он уже давно, целую вечность, двигался наугад, бросал кости, ездил куда попало и ничего не достигал. Накатило мимолетное головокружение (а может, это просто поезд наконец тронулся в путь, сперва медленно, затем все быстрее, в сторону Южного Хэмпстеда), и Кэрни, чтобы не упасть, схватился за плечо Спрэйка.

– Откуда ты узнал? – выдохнул он. Собственный голос показался ему хриплым и угрожающим. Давно вышедшим из употребления.

Спрэйк секунду смотрел на него, потом фыркнул, жестом обведя попутчиков.

– Толчок локтем, – ответил он, – все равно что подмигивание. Для слепого коня.

Кэрни потянулся к нему, но Спрэйк с хитрым видом отстранился. Кэрни чуть не упал на женщину, закрывшую лицо «Дейли телеграф», умалил тяжесть проступка поспешным извинением и тут же подумал, что телесные метафоры на редкость удачны. Головокружение. Он в бегах. Ничего хорошего из этого теперь уже не получится. Он пал в тот же миг, как впервые коснулся костей. Он вышел из поезда за Спрэйком, они протолкались через шумный, отполированный до блеска вокзальный вестибюль и вместе очутились на Юстон-роуд.

В последующие годы они разработали своеобразную теорию Шрэндер, впрочем ничего не объяснявшую и редко озвучиваемую в отрыве от их деяний. Однажды субботним днем в поезде до Лидса они убили старуху в мрачном тамбуре и, перед тем как затолкать труп в туалетную каморку, написали красной гелевой ручкой у нее в подмышечной впадине: «Ниспошли мне сердце неоновое, найди его внутри». В тот раз они впервые пошли на дело вместе. В дальнейшем, иронически отклоняясь от обычной траектории, они увлеклись поджогами и убийствами животных. Кэрни стало полегче уже в силу дружбы – или пособничества. Лицо его, прежде костлявое, как череп, смягчилось. Он стал уделять больше времени работе.