Военачальники ахнули и на мгновение потеряли дар речи, но, опомнившись, Ромульд и Вальдс почти одновременно тихо проговорили:

– Сначала бой, князь… Потом рассаживать нас будешь.

– Вы должны знать, за что идёте на бой!
– резко ответил им Рюрик, зная, что угодил обоим, и быстро подошёл к волохам.

– Аскольд и Дир, отгоните мадьяров и решите, по нраву ли вам будет Полоцк.

– Мы сделаем все, как ты хочешь, князь!
– ответили и эти почти одновременно.

– Но будет ли… испытание конём?
– робко спросил вдруг Дир.

Рюрик нахмурил брови, внимательно посмотрел на рыжего волоха и растерянно ответил:

– Обязательно! И жертва Святовиту - у нашего камня! Как ты мог в этом усомниться, Дир?
– тихо спросил он покрасневшего волоха и убеждённо добавил: - Бэрин, как всегда, готов!

Дир молчал. Волохи потоптались у порога и неловко вышли из княжеской гридни. А князь воочию увидел белого красавца - священного коня, обряд жертвоприношения и прошептал:

– За победу впереди, за победу позади!
– Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и крикнул; - Дагар! Мы примем норманнов здесь, ежели Вальдс и Ромульд опоздают. Приготовься! Да, не забудь про телку: жертвы всегда угодны богам!

Дагар вскинул голову: вот таким ему Рюрик нравился. "Только таким должен быть князь!" - подумал с гордостью знатный меченосец рарогов и пошёл распорядиться, чтобы животное приготовили к жертвоприношению…

А светлым вечером на ритуальную поляну Бэрин вывел белогривого холеного красавца коня. Затаив дыхание, рароги-россы наблюдали, как верной и твёрдой поступью переступил чуткий конь через все три перекладины и с… правой ноги!

– Ура!
– кричали рароги-россы.
– Наше дело победное!

И закипело всё вокруг: из затонов выводили ладьи и струги, на пристань тащили доспехи, запасы пищи, стрел, куски кожи, выкатывали бочки с салом, подносили остро отточенные бревна, колья и крюки. Все спешно погружали на ладьи. Проверяли, целы ли весла, на месте ли рабы-вёсельщики. И вот уже подняты драконовидные знамёна, и маленький флот тронулся в путь.

С тревожными лицами провожали горожане ратников, желая им победы и скорейшего возвращения назад.

Уплыли ладьи, скрылись из виду струги. Теперь быстрые воды холодного Волхова должны донести их до Ладоги и до озера Нева.

Снарядили и конницу. Секироносцы и меченосцы отправились по берегу Волхова тайными тропами навстречу врагам. "Пусть трубят в свои бранные трубы! Пусть мечтают о быстрой победе! Найдут же лишь гибель в наших лесах!
– зло переговаривались меж собой варяги-рароги.
– Никому наше добро не отдадим!"

Коренные новгородцы недоумённо прислушивались к их речам, улавливая прежде всего это, странно звучащее в устах пришельцев слово "наше… наше… наше". И закручинились: "Что это они заладили? А мы?.. Защищать своё не будем, что ли?" - спрашивали они друг друга, угрюмо пожимали плечами, но каждый думал прежде всего о животе своём! А что теперь главное - общее! сознавали не все, а и тот, кто сознавал, то не вслух, а подсознательно, пряча мысли об этом глубоко в душе.

Вот когда Гостомысл призадумался. Вот когда, дивясь, тряс своей седой бородой! Вот когда глаза его прослезились, а отчего - и самому непонятно!

– Ой, беда, беда какая!
– причитал он и метался по Пскову, ища верных мужей, клича воев отзывчивых, пряча дочь единственную да сына верного… Нет, сын неверным оказался, бес упрямый, но о нём - потом.

Псковские купцы, сидя издревле на бойком торговом пути и ведя торговлю как с западными, так и с восточными словенами, частенько наведывались к северным и южным словенам, но, учуяв приближение лихих норманнов, затаились: "А что, как заберут лешие весь путь, и плати им снова дань! Тут плати норманнам, ко грекам на юг поплывёшь - плати дань то радимичам" то древлянам, то буртасам, то мадьярам неугомонным. Так ведь в разор легко впасть…" - хмуро думали они, расчёсывая бороды. Каждый бередил себе душу кровным животом, а о том, что дума должна быть круче, выше и не кровною, пока не догадывались. Сидели себе возле очагов, злословили; добро далеко припрятывали, на детей покрикивали, на слуг замахивались, Гостомысла проклинали и вдруг… к нему самому и нагрянули!

– А-а! Саме сребролюбые пожаловали!
– радушно воскликнул отошедший было от дел новгородский посадник, ныне - не забытый ещё!
– глава союза объединённых северных словен. Ежели б псковские купцы имели даже по четыре пары глаз, и то не узрили бы глубоко спрятанную им злость. Он счастливо улыбался, широко разводил руки и каждого обнимал, как самого дорогого гостя. Только вот очень уж быстро переводил взгляд с одного купца на другого и переходил от одного гостя к другому: - Ай-яй-яй, какие молодцы! Ай-яй-яй, какие дружные!
– шумел он и рассаживал всех на широкие беседы в своей псковской светлице.
– Что слыхивали? Что видывали?
– спрашивал он, обращаясь то к одному, то к другому купцу, и, не ожидая ответа, живо говорил за всех, не останавливаясь: - Да! Беда! И не малая! Да-да! Чую! Ведаю! Плачут ваши гривны.- И он огорчённо махал рукой.
– Детей в лес увели! Жён… в погребах попрятали! Верно! Сыновей?..
– охал он и понятливо тыкал в каждого пальцем: - Куда? Верно! Сыновей на коней посадили, в доспехи обрядили и на врага? Верно! Плачу! Вместе с вами плачу!
– И он действительно заплакал. Своего сына, Власку, снарядил! Верно!
– Он шмыгал носом, но говорил, не останавливался ни на секунду: - Опять реки красными потекут! Опять рыбу лешие пугают! Да! Леса погубят! Зверье постреляют и с собою увезут. Да!
– Он говорил за всех, плакал за всех и решал за всех.
– Сейчас слуги придут, принесут вести об ополчении, - горько вздохнул Гостомысл и оглядел удивлённых купцов.
– Клич по Пскову бросил я: в опасности словене!
– пояснил он вдруг тихо.
– Тьма врагов со всех сторон подступает к богатству нашему! Ужели отдадим добро своё врагу?
– опять тихо, но уже с суровой ноткой в голосе спросил вдруг Гостомысл и опять не дал никому ответить.
– А вы первые! Любые мои! Дорогие мои! Вы - первые отозвалися на зов мой!
– громко и радостно воскликнул он.
– Да как же не благодарить мне вас?!
– горячо спросил он и тут же добавил: - Неужели одни русы-варяги хвастать потом будут: мол, они одне всех ворогов повоеваше! Не позволим!
– Голос Гостомысла стал опять набирать силу, - Что ли мы драться не умеем?
– закричал он.
– Что ли мы такой же души лихой не имеем! Что ли мы ладей никогда не делывали? Что ли мы с погаными за живот свой на бой не шли?
– Голос его сорвался вдруг, и впервые Гостомысл сделал небольшую паузу. Влажным взором оглядел он заволновавшихся сребролюбых, обрадовался, что тронул их сердца, и твёрдо проговорил: - Никогда словене робкими не бывали!

И не стерпели купцы, беспокойно ёрзавшие на своих местах от горячих слов посадника, заговорили в один голос.

– Всё ведают, какие прыткие словене бойцы-товарищи!
– крикнул купец, в длинной бороде которого не было ещё ни единого седого волоса.

– Верно!
– закричал другой, сжав кулаки.

– Не пожалеем животов своих! Снарядим ополчение!
– крикнул ещё один и вскочил с беседы.

– Чего стоишь, Гостомысл! Речи надумал длинные вести с нами! Разве мы не люди земли своей?
– гневно сверкнул очами высокий дородный купец и стукнул изо всей силы кулаком по беседе.