Пианола, дар моего друга, Г. Бенедикта, которая была моим компаньоном в предыдущем рейсе и на этот раз подарила нам немало приятных минут. В моей коллекции было, по меньшей мере, две сотни музыкальных произведений, но мелодии «Фауста» оглашали воды Атлантического океана значительно чаще других. Пользовались популярностью также марши и песни, особенно вальс «Дунайские волны». Порой, когда мои товарищи падали духом, я ставил мелодии в ритме рэгтайма и тем поднимал им настроение.

Кроме того, у меня в каюте была достаточно полная библиотека литературы по Арктике – исчерпывающе полная в том смысле, что содержала описания всех последних морских путешествий. Эти книги, наряду с внушительным количеством романов и журналов позволяли отвлечься и расслабиться долгой полярной ночью, по крайней мере, они вполне подходили для этой цели, ибо непросто лежать ночью без сна, особенно если эта ночь длится месяцами.

На следующий день наш плотник взялся ремонтировать пострадавший вельбот, используя для этой цели имевшийся у нас на борту запас древесины. Море волновалось, и шкафут судна почти весь день заливало водой. Мои спутники разбрелись по каютам устраивать свой быт, и если даже и грустили по дому, то держали это при себе.

Наши жилые помещения располагались за рубкой, которая тянется во всю ширину «Рузвельта», от грот-мачты до бизани. В центральной части судна находится машинное отделение с верхним светом и вытяжной трубой; по обе стороны от него расположились каюты и кают-компании. Моя каюта располагалась по правому борту у кормы, ближе к носу – комната Хэнсона, кают-компания правого борта и, в носовой части правого борта – комната хирурга Гудселла.

У кормы левого борта помещалась каюта капитана Бартлетта, которую он делил с Марвином, и ближе к носу одна за другой шли каюты старшего механика и его помощника, стюарда Перси, Макмиллана и Борупа. Помощник капитана и боцман жили в носовой части левого борта, сразу же за кают-компанией офицеров младшего состава. Кают-компанию по правому борту со мной делили Бартлетт, д-р Гудселл, Марвин, Боруп и Макмиллан.

Не буду вдаваться в подробности первой части нашего путешествия в Гренландию от Сидни до мыса Йорк, потому что в это время года такое плавание – просто приятный летний круиз, который может совершить любая яхта средних габаритов, не рискуя попасть в передрягу. Кроме того, есть более интересные и удивительные вещи, которые заслуживают описания. Когда мы пересекали воды пролива Белл-Айл, «кладбища кораблей», где всегда существует опасность в тумане столкнуться с айсбергом или быть выброшенными на берег сильным своенравным течением, я всю ночь провел на ногах, как сделал бы на моем месте любой, кого волнует судьба его корабля. Как же разительно отличалась наша легкая летняя прогулка от возвращения «Рузвельта» в ноябре 1906 года!

Тогда судно то на полкорпуса высовывалось из воды и становилось дыбом, то зарывалось носом в волну и почти полностью уходило под воду. В схватке с волнами мы потеряли два руля, и, пробираясь в сезон айсбергов сквозь плотный туман вдоль побережья Лабрадора, заметили свет маяка на мысе Амур только, когда до него уже можно было добросить камнем. «Рузвельт» шел в тумане, ориентируясь на звук сирен на мысе Амур и мысе Болд и на гудки больших пароходов, стоящих у входа в пролив и не решавшихся в него пройти.

В воскресенье, 19 июля, у маяка на мысе Амур мы отправили на берег шлюпку, чтобы послать домой телеграммы – в этом году последние. Хотел бы я тогда знать, каким будет мое первое сообщение в следующем году.

У мыса Сент-Чарльз мы бросили якорь вблизи китобойной станцией. Пару дней назад там как раз выловили китов и я сразу же купил одного для прокорма собак. Китовое мясо мы уложили на юте «Рузвельта». На побережье Лабрадора есть несколько таких «китовых фабрик». Работают они следующим образом. Сначала в море отправляется быстроходный стальной пароход, нос которого оснащен гарпунной пушкой. Заметив кита, его преследуют и, подойдя достаточно близко, выстреливают в чудовище гарпуном с закрепленным на нем зарядом. Взрыв убивает кита. Тогда закрепив на туше трос, ее буксируют до станции, где вытаскивают на деревянный помост и разделывают, причем каждой части этой громадной туши находится применение.

Следующая остановка была Хок-Харбор, где «Эрик», вспомогательный пароход-поставщик, ожидал нас с 25 тоннами китового мяса на борту; час или два спустя за нами пристроилась красивая белая яхта. Я узнал ее – то была «Вакива» м-ра Харкнесса из Нью-Йоркского яхт-клуба. Дважды в течение зимы она становилась рядом с «Рузвельтом» под загрузку углем между рейсами у пирса 24-й Восточной улицы в Нью-Йорке; и теперь, по странному стечению обстоятельств, наши два судна оказались бок о бок в маленькой отдаленной гавани на побережье Лабрадора. Даже если задаться целью, трудно было бы найти суда столь отличные друг от друга: одно белое, как снег, с блестящей на солнце бронзой, быстрое и легкое, как стрела; второе – черное, неповоротливое, тяжелое, монументальное как скала. Каждое было построено для определенной цели и вполне соответствовало ей.

М-р Харкнесс с группой друзей, среди которых были и дамы, поднялись на борт «Рузвельта», и изящные наряды женской половины общества еще сильней усугубили контраст с нашим черным, мощным судном, на котором, к тому же, не везде было чисто.

Еще раз мы останавливались у острова Турнавик вблизи рыболовецкой базы, принадлежащей отцу капитана Бартлетта; там мы забрали партию лабрадорских меховых сапог, незаменимых для работы на севере. Накануне отбытия разразилась сильнейшая гроза. На моей памяти это была самая северная гроза.

Помнится, однако, что, во время путешествия на север в 1905 году, мы тоже попадали в очень сильные грозы, сопровождавшиеся яркими электрическими вспышками, подобными тем, какие наблюдаются во время штормов в южных водах Гольфстима; правда, штормы 1905 года застали нас недалеко от пролива Кабота, гораздо южнее, чем теперь, в 1908 году.

Путь к мысу Йорк проходил спокойно, ничто не омрачало нашего плавания, в то время как 3 года назад недалеко от мыса Сент-Джордж вся команда была поднята по тревоге: от вытяжной трубы занялись палубные бимсы и пришлось тушить пожар. Погода нам благоприятствовала, и в отличие от путешествия 1905 года такая напасть как туман нас миновала. Собственно говоря, с самого начала путешествия все складывалось на удивление хорошо, так что наиболее суеверные моряки, считая, что нам сопутствует редкая удача, боялись ее сглазить, поэтому, когда речь заходила об этом, один из членов экспедиции постоянно стучал по дереву, «просто на всякий случай», как он это объяснял. Глупо было бы утверждать, что эта мера предосторожности как-то повлияла на наш успех, но его, по крайней мере, это успокаивало.