Наконец-то его мучения окончились. Он пришёл к выводу, что в темноте внутреннего помещения здания, лежавшего в его поле зрения, оформился более плотный и чётко оформленный участок, нежели темнота во все предшествующие часы. Он убедился, что видел движение. Полной уверенности не было, но если выстрелить и не попасть — позиция будет провалена и завтра придётся начинать всё сначала.

Он не хотел всматриваться сквозь стёкла слишком пристально. Напряжение глаз и зрительная усталость вели к галлюцинациям, и позволь он себе — он увидел бы Иосифа Сталина, сидящего там с банкой сардин и вытирающего жирные руки об крестьянский кафтан. Осознав опасность такой ловушки, он каждые несколько секунд закрывал глаза, давая им отдых и снижая напряжение. Однако, каждый раз открывая глаза снова, он осознавал, что новая форма тени не исчезает. Это мог быть самовар на полу или остов стула, проигравшего бой с миномётной миной, а может быть и тело жильца, но это также мог быть лежащий человек, точно так же, как и он, приникнувший к оружию и смотрящий сквозь прицел.

Разобраться в увиденном было нелегко ещё и потому, что случайные солнечные лучи прорывающиеся сквозь облака, иной раз освещали пространство точно над предполагаемым врагом. Это нарушало концентрацию Гюнтера и сбивало настроенное зрение, так что ему приходилось промаргиваться и смотреть в сторону до тех пор, пока освещение не возвращалось в прежнее состояние.

Но Гюнтер чувствовал себя в безопасности. Снайперы Ивана использовали 3,5-кратную оптику ПУ, что означало — наведись враг на него прямо сейчас, картинка будет настолько смазанная, что прицелиться будет невозможно. Не на 250 метров — практически предельное расстояние для Мосин-Нагана с такой оптикой. Так что он чувствовал себя неуязвимым, даже немного богом — его более высокая кратность увеличения давала ему достаточно преимуществ.

Он подождёт подольше. Скоро низкое солнце окончательно зайдёт и наступит полная темнота. Оба противника (если там был противник) дождутся этого времени и начнут отступать, чтобы вернуться к противостоянию завтра. Но Гюнтер решил стрелять. Он занимал свою позицию уже неделю и теперь убедил себя, что увидел нечто новое, появившееся около трёх часов дня и это мог быть только…

Закрыв глаза, он досчитал до шестидесяти.

— Гюнтер, недолго осталось — донёсся голос его сослуживца, выглянувшего из лестничного пролёта позади Гюнтера. — Ещё горячей воды?

— Шшшш — прогнал его Гюнтер.

— Стреляй, может быть, пораньше закончим!

На этом боец исчез, понимая, что дальнейшее отвлечение не послужит ничему хорошему. Гюнтер же приготовился выстрелить, аккуратно собрав себя в позицию за винтовкой, методично настроившись от пальцев ног до головы, напрягая суставы, отыскивая правильные углы расположения конечностей, находя тонкие нюансы, подбирая прочный упор для семифунтовой винтовки калибра 7,92 мм, покоящейся на мешке с песком, снимая предохранитель и просовывая указательный палец сквозь заранее сделанные прорези в каждой из двух перчаток. Почувствовав прикосновение, он ощутил холод спускового крючка, ощутил движение назад с лёгкими изменениями усилия, пока наконец не довёл спуск до тончайшей грани между выстрелом и не-выстрелом. Теперь он полностью существовал в поле зрения, предоставляемом «Хенсольдт-Диалитаном», вчетверо большем, нежели в жизни и успокоил перекрестье прицела. Выдохнув наполовину, он приложил усилие к спуску, ощутив его готовность к срыву и тут увидел вспышку.

Пуля ударила его под слегка нисходящим углом в середину правого плеча, поломав целую тучу костей, но не задев никаких главных артерий или кровоснабжающих органов. Ранение не было смертельным. На самом деле оно спасло его жизнь: плечо настолько пострадало, что этой же ночью его эвакуировали из Сталинграда на одном из последних самолётов, покинувших Котёл (как его позже назвали) — полный несчастных людей Паулюса. Гюнтер дожил до восьмидесяти девяти лет и умер в процветании и уходе в окружении внуков на своей ферме в Баварии.

Но в тот момент он чувствовал, что пот нему пришёлся удар десятикилограммовой кувалды, приподнявший, перевернувший и уничтоживший его. В неосознанной реакции на ранение он тоже выстрелил, но осознавал, что такой рваный и спастический выстрел не имеет шансов поразить цель.

Оглушённый шоком, он тем не менее быстро собрался и попытался взвести винтовку, но, естественно, ощутил, что рука больше ему не повинуется, поскольку плечо практически уничтожено. Всё же он инстинктивно вернулся щекой к прикладу и всмотрелся сквозь прицел. Выстреливший оппонент в тот же момент поднялся, собираясь покинуть позицию, а блуждающий солнечный луч осветил пространство комнаты. С головы повернувшейся фигуры слетел капюшон, и Гюнтер увидел волну светлых волос, сверкнувшую на солнце словно золото. Затем снайпер исчез.

К нему подбежали люди, немедленно наложив повязки и шину, но Гюнтер лишь повторял всякому, кто его слышал:

— Die weisse Hexe!

Белая ведьма!

В бытность стариком-трезвенником Суэггеру только и оставалось, что сидеть в кресле-качалке у себя на крыльце. Отстранённый, жёсткий, стоический — он ни на что не отвлекался и безразлично наблюдал за сменами солнца и луны, облаками, птичьими стаями, луговыми собачками вдалеке и случайными антилопами на горизонте. Над прерией дул ветер, вдалеке виднелись горы — но всё это ничего не значило.

Каждое утро он пил кофе, что приносила его жена, погружался в лэптоп, пока не становилось скучно, смотрел на игру ветра с травой, пока и она не наскучивала, сидел в кресле, раскачивался… ему было одиноко.

Джен отсутствовала почти весь день. Одна из дочерей была телекорреспондентом в Вашингтоне DC, другая на лето уехала на курс верховой езды в Массачусетс, где пыталась соединить западную стать с восточным стилем. Сын занимал пост ассистента директора школы снайперов ФБР в Квантико, Вирджиния. Суэггеру же осталось только кресло и общество призраков и воспоминаний.