Однако Чиун солгал, когда сказал Смиту, что Римо мертв. В некотором смысле оно, конечно, так и было. Без направляющей руки Чиуна, удерживающей ученика в русле правильного дыхания и — шире того — существования вообще, могучие возможности Римо скоро ослабнут и, может быть, исчезнут совсем. Так уже бывало раньше, когда Римо оставался один, без Чиуна. Не исключено, что это может случиться и теперь. Римо перестанет быть Синанджу.

Но чего Чиун опасался пуще всего, так это что Смит, узнав, что Римо не умер и существует неподконтрольно Чиуну, прикажет убить Римо, и связанный контрактом Чиун будет вынужден подчиниться приказу.

Время для крайних мер еще не пришло. Еще не упущен последний шанс вернуть Римо в лоно Синанджу.

Вот почему этим прохладным утром Чиун направился к автомобильщику. Не ради автомобильщика. Не ради Смита. И уж, конечно, не ради того, чтобы послужить этой дурацкой стране белых людей, которым — всем до единого — неведома благодарность.

Чиун ехал туда в надежде, что если на жизнь этого Лаваллета будет еще одно покушение, предполагаемый киллер придет туда не один, а прихватит с собой Римо.

Тогда-то все и разрешится, думал Чиун. На веки веков.

К заводу «Дайнакар индастриз» такси подъехало сорок минут спустя.

— Сорок девять долларов двадцать пять центов, — сказал таксист. Было бы в три раза меньше, если бы они ехали по автостраде.

— Цена разумная, — кивнул Чиун, порылся в складках кимоно и выудил оттуда одну из новеньких, только что выпущенных правительством США сувенирных золотых монет с обозначенным достоинством пятьдесят долларов.

Таксист посмотрел на нее скептически:

— Что это такое?

— Что видишь. Пятьдесят долларов золотом. Американских.

— А чаевые? Только не надо мне пудрить мозги этим «не заводи детей»! У меня их уже девять. Потому-то мне и нужны чаевые.

— Вчера котировка этих монет на Лондонской бирже равнялась четыремстам сорока шести долларам двадцати пяти центам. На мой взгляд, триста девяносто семь долларов — весьма приличные чаевые за езду в правильном направлении.

— Откуда мне знать, что она настоящая? — усомнился водитель.

— Когда через пять секунд ты умрешь из-за своего дерзкого языка, я выну вторую такую же и, чтобы облегчить переход в мир иной, положу их тебе на веки. Достойно ли пользоваться для такого дела фальшивкой?

— Так это что, настоящее золото?

— А я тебе что говорю?

— И стоит взаправду четыреста сорок шесть долларов?

— Четыреста сорок шесть долларов двадцать пять центов, — поправил его Чиун.

— Хотите, я подожду, чтобы доставить вас обратно в отель? — спросил таксист.

— Не хочу, — отказался Чиун.

Охранника у ворот огромной пустующей автостоянки «Дайнакар индастриз» заинтересовало, что за дело привело Чиуна на завод.

— Это мое дело, а не твое. Дай пройти.

— Что ты не служащий, это точно. В такой-то одежке! Вот что, без разового пропуска впустить не могу. У тебя есть пропуск, а, старина?

— Есть, — Чиун поднял открытую ладонь к носу охранника. — Пожалуйста.

Охранник поглядел, ожидая увидеть в ладони удостоверение, но ничего не увидел. Не увидел в первый раз, потому что ладонь оказалась пустой. А во второй — потому что Чиун ухватил его за нос большим и указательным пальцами и сжал так, что все поплыло перед глазами, и охранник рухнул прямо на стул в своей будочке.

Проваливаясь в беспамятство, охранник в последние полсекунды все-таки понял, что с ним произошло. Он слыхивал раньше, что есть в человеческом теле чувствительные нервные окончания, и если на них нажать особым образом, то человек теряет сознание. Но ему было невдомек, что такие нервы имеются в кончике носа.

Часа через три очнувшись, он все еще обдумывал эту мысль.

В огромном пустом гараже Лайл Лаваллет сидел за рулем своего «дайнакара» и тихонько рычал, изображая работу мотора. Что он не один, Лаваллет заметил только тогда, когда машина слегка накренилась направо.

Повернув голову, он увидел рядом с собой преклонных лет старика-азиата в красном парчовом, затканном шелком кимоно.

— Я — Чиун, — сказал старик. — Я здесь для того, чтобы охранять твою никчемную жизнь.

Лаваллет узнал старика. Это был тот самый китаец, который на демонстрации «дайнакара» телом прикрыл Джеймса Ривелла от пуль.

— Что вы тут делаете? — спросил он.

— Я уже сказал. У тебя уши заложило? Я здесь для того, чтобы охранять твою никчемную жизнь.

— Я стою больше десяти миллионов долларов. Я бы не назвал эту сумму никчемной!