Благодаря таким заботам я в шестнадцать лет ненавидела себя до такой степени, что избегала смотреться в зеркало. Я никак не могла заставить себя есть. Мне было легче, когда я скрывала свое тело под грязной, уродливой одеждой. Однажды нашла старую бритву Сергея и стала все чаще делать надрезы на руках – локтевых сгибах и запястьях. В наказание за это Татьяна меня порола по ночам. Связав и заткнув рот.

Через два года, в Венеции, один граф, пришедший на мое представление, предложил мне руку и сердце. Объявляя мне об этом наедине, Сергей зверски меня избил, сломав два ребра и разбив в кровь лицо. Только с помощью полиции Татьяне удалось его утихомирить. Из Венеции меня увезли на машине «скорой помощи». Мы жили в Вене все хуже, потому что финансовые проблемы Сергея становились все острее. Мы стали получать угрожающие письма, а однажды нашу виллу даже подожгли ночью, когда мы спали. В то время Сергей размышлял, как ответить на предложение мадридского импресарио, Даниэля Местреса. Мне предлагался сезон в старом Королевском театре Барселоны. Это показалось Сергею хорошим выходом: мы побросали в чемоданы что пришлось и до света съехали с виллы, держа путь в Барселону. Мне было девятнадцать, и все мои молитвы были о том, чтобы не дожить до двадцати. Я уже немалое время обдумывала способы самоубийства. Решительно ничего не держало меня в этом мире. Я чувствовала себя мертвой, которой зачем-то надо влачить жизнь. Вот тогда я повстречала Михаила Колвеника…

Прошло несколько недель с начала моих выступлений в Большом Королевском театре. В труппе, посмеиваясь, сплетничали о некоем весьма известном кабальеро, который приходит в одну и ту же ложу каждый вечер и не сводит с меня глаз. В Барселоне тогда вообще только и делали, что сплетничали о Михаиле Колвенике. О том, как он сделал состояние… о привычках и личной жизни… о его происхождении, полном загадок и недомолвок. Легенды сопровождали этого человека, слухи клубились вокруг него. Заинтригованная, я однажды послала ему приглашение посетить меня после спектакля. Он пришел почти в полночь. Миф, созданный о нем, заставлял думать о высокомерном и агрессивном типе, а я увидела очень сдержанного, даже робкого человека. Одет он был в черное. Никаких украшений, кроме небольшого значка на лацкане – изображение черной бабочки. Он был сдержан, серьезен и вполне традиционен в речах и поведении: поблагодарил меня за честь, оказанную ему приглашением, выразил восхищение моим пением. С улыбкой намекнул, что слухам о нем лучше не верить. Улыбка у Михаила была… я никогда не видела улыбки более прекрасной. Когда он улыбался, можно было поверить всему, что он говорил. Кто-то при мне пошутил, что Колвеник мог бы Христофора Колумба убедить в том, что Земля плоская, и в этой шутке было много правды. Так, он в тот вечер убедил меня прогуляться с ним по Барселоне. Говорил, что обожает прогулки после полуночи по спящему городу. И я, ни разу не выходившая из здания театра за все эти недели, уступила. Я знала, что Сергей и Татьяна придут в бешенство, но мне стало все равно. Мы тихо ускользнули через пожарный выход, я, по его настоянию, взяла его под руку, и мы прогуляли до рассвета. Он показал мне город его сказочных снов, и я увидела Барселону такой, как он хотел, его глазами. Пока мы пересекали Готический квартал и старый город по маршрутам, которые знал он один, он рассказывал нескончаемые легенды о тайнах и зачарованных духах старинных зданий. Казалось, Михаил знает все на свете – даже кто в каком доме живет, кто какое преступление совершил, какие про эти события были сложены песни и стихи. Город был перед ним как открытая книга. Он знал имена всех архитекторов, художников, ремесленников, бесчисленные, никому, кроме него, не известные имена людей, строивших и украшавших это сокровище, его Барселону. Чем больше он говорил, тем сильнее мне казалось, что я первая, кому он это рассказывает. Вообще, от его облика исходила некая аура отшельничества, одиночества… одиночества почти пугающего, глубокого, как пропасть, и наступил момент, когда я поняла, что не могу не заглянуть в эту пропасть, чем бы это для меня ни окончилось. Рассвет застал нас на скамье в порту. Я вдруг посмотрела на этого незнакомца, с которым столько часов кружила по улицам чужого города, и в одно мгновение поняла, что знаю его всю жизнь. Я прямо ему это сказала – он засмеялся. В тот момент я поняла с ясностью, которая наступает в судьбе человека лишь раз или два, что проведу с этим человеком всю оставшуюся жизнь.

Еще в то утро Михаил мне сказал, что, по его убеждению, счастья человеку дается ограниченное, очень малое количество. Считаные мгновения. Если кому повезет – недели или даже годы. Как судьба решит. Мы в силах жить лишь потому, что сохраняем воспоминания об этих чудных моментах счастья – они освещают печальный пейзаж нашего дальнейшего пути; мы всегда хотим вернуться, снова пережить счастливые мгновения, но никогда этого не достигаем, конечно. Он прав. Для меня счастьем на всю жизнь стали ночные часы той прогулки по Барселоне.

Реакция моих опекунов не заставила себя ждать. Особенно Сергея. Он запретил мне видеться и говорить с Михаилом, грозил, что убьет меня, если я хоть высунусь из театра без его разрешения. Тогда я в первый раз чувствовала к нему не страх, а презрение. Чтобы обозлить его еще больше, я сказала, что Михаил сделал мне предложение, а я его приняла. Он тут же заявил, что, пока он мой официальный опекун, браку не бывать, а кроме того, мы немедленно уезжаем в Лиссабон. Через одну балерину я послала Михаилу отчаянную записку. В тот вечер Михаил явился в театр с двумя адвокатами и пожелал видеть Сергея. Когда тот явился, ему объявили, что Михаил Колвеник только что купил Большой Королевский театр и в качестве нового собственника начинает с разрыва всех отношений с Сергеем и Татьяной Глазуновыми. Им было предъявлено досье с доказательствами всех их мошеннических проделок, а часто и преступлений, в Варшаве, Вене и Барселоне. Достаточно, чтобы упрятать их за решетку лет на двадцать. Вместо этого Михаил показал им чек с суммой большей, чем они могли заграбастать своим прохиндейством за всю оставшуюся жизнь. И предложил выбор: или они убираются из Барселоны навсегда вместе с чеком и досье, забыв о моем существовании, или указанное досье идет по инстанциям и открывается уголовное дело, чек же расходуется на то, чтобы оно развивалось быстро и неукоснительно – Михаил не имел иллюзий относительно неподкупности правоохранительных органов. Сергей реагировал бурно, он буквально обезумел. Кричал, что никогда меня не отдаст, скорее всех убьет и сам сдохнет, в таком роде.

Михаил спокойно простился с ним, с легкой улыбкой. В тот же вечер Сергей с Татьяной кинулись искать одного своего неприятного знакомого, о котором поговаривали, что он наемный убийца. А на следующий день в них стреляли из пролетки – никого не нашли, но сами они едва спаслись. Тогда было много газетных домыслов о том, кто стрелял и почему. На следующий день Сергей с Татьяной явились к Михаилу, взяли чек и уехали не попрощавшись.

Узнав о нападении на Сергея, я потребовала от Михаила клятвы в том, что он непричастен к этому делу, страстно желая, чтоб так и было. Он внимательно посмотрел мне в глаза и спросил, почему я в нем сомневаюсь. Какую-то минуту мне казалось, что умираю: все висело на волоске, все мое новое счастье, вся моя любовь грозили рухнуть и рассыпаться, как карточный домик. Я повторила вопрос – Михаил ответил, что он непричастен.

– Если бы я взялся за это дело, их бы сейчас не было в живых, – холодно добавил он.

Михаил нанял лучшего архитектора Барселоны строить дом-башню в парке Гуэлль по его собственному проекту и вникал во все детали. Затраты его не интересовали. Пока дом строился, для нашего временного проживания был нанят этаж в гостинице «Колумб» на площади Каталонии. Служанок у меня было столько, что я не могла запомнить их по именам, и впервые в жизни я сама уже не была никому служанкой. А у Михаила был только один слуга – Луис, он же шофер.

Тогда ко мне стояла очередь из ювелиров фирмы «Багес», предлагающих свои лучшие изделия, и самых фешенебельных модисток, лезших вон из кожи, чтобы создать мне гардероб, достойный императрицы, а в лучших ресторанах города был открыт безлимитный кредит. Повсюду – на улицах, в гостинице – меня приветствовали, восторженно улыбаясь, совершенно незнакомые люди. Я получала приглашения на балы во дворцы знати, чьи имена до того видела только в светской хронике. Мне не было тогда и двадцати лет, и я от роду не держала в руках суммы большей, чем стоимость трамвайного билета. Это было как во сне. Роскошь даже угнетала, и еще больше была неприятна лесть. Я призналась в этом Михаилу, а он ответил, что роль денег страшно преувеличена, не надо о них думать до тех пор, пока в них не возникнет нужда.

Мы проводили дни вместе. Гуляли по городу, зашли однажды в казино на Тибидабо, не знаю зачем – Михаил при мне никогда не играл, ходили в «Лисео»… Под вечер возвращались в «Колумб», и Михаил сразу уходил к себе в апартаменты. Я часто замечала, что он куда-то уходит ночами, возвращаясь только на рассвете. Он говорил – по делам.

Слухи, однако, по-прежнему сопровождали каждый шаг Михаила. У меня было чувство, что все вокруг знают моего жениха лучше, чем я. Слуги шептались у меня за спиной. Незнакомые на улицах, нагло улыбаясь, наставляли на меня лорнет. Я чувствовала, что становлюсь жертвой собственной подозрительности. Это касалось и материальной роскоши, которой Михаил окружил меня – казалось, я вхожу в ряд его дорогостоящих капризов, как, скажем, новый дом или меблировка. Это очень мучило меня. Он ведь мог купить что пожелает – Большой Королевский театр, Сергея, автомобили, слуг, драгоценности, дворцы. Меня тоже, почему бы нет. Желание узнать, куда он ходит по ночам, превратилось в манию. К тому же я была убеждена, что речь идет о другой женщине. Наконец я решилась проследить за ним и положить этой муке конец, каким бы он ни был.