– Даже не думай об этом. Ты сейчас пойдешь отдыхать, немедленно, и останешься здесь сколько будет нужно.

– Спасибо.

Но в глазах Марины я видел тревогу, которую и сам чувствовал. Их с Германом дом был не более безопасным местом, чем любое другое. Чем бы ни было существо, которое нас преследовало, оно прекрасно знало, где нас искать.

– Что же делать, Оскар?

– Давай попробуем найти этого инспектора, которого назвал Шелли… да, Флориана… и разобраться, что же там произошло.

Марина вздохнула.

– А сейчас мне, наверное, все же лучше уйти, – еще раз предложил я.

– Я сказала, даже не думай. Я приготовлю тебе наверху комнату, рядом со своей. Пошли уже.

– А… а что подумает Герман?

– Герман будет в восторге от того, что ты проведешь Рождество с нами.

Я поплелся за нею наверх, на второй этаж дома, где еще никогда не был. Длинный коридор с рядом дубовых резных дверей тянулся бог знает в какую даль, слабо освещенный мерцанием свечей в канделябрах. Марина показала мне комнату в самом его конце. Мебель была по-настоящему старинной, но без пыли столетий – все сияло чистотой.

– Простыни только что постелены, одеяла в шкафу, замерзнешь – возьмешь. Так, полотенца здесь. Пижаму… а ну-ка, как тебе придется пижама Германа?

– Обмундирование полное, можно отправляться на Северный полюс, – я пришел в себя настолько, что смог пошутить.

– Запас карман не тянет. Устраивайся, я сейчас вернусь, – ее шаги затихли в коридоре.

Освободившись от лохмотьев, в которые превратилась моя одежда, я скользнул под пахнущие чистотой простыни. Никогда в жизни я еще не был так измотан. Глаза неудержимо смыкались, но тут вернулась Марина с какой-то хламидой метров двух длиной, происхождением не иначе как из сундуков средневековой инфанты.

– Избавь меня от этого, ради бога. И так посплю.

– Понимаешь, больше ничего подходящего не нашлось. Да ладно, не упрямься, тебе в ней будет отлично. И потом, подумай, что скажет Герман! Голый молодой красавец прямо в нашем доме?! Никогда в жизни. Надевай.

Она бросила музейный артефакт на мою кровать, поставила канделябр на столик рядом.

– Если что-то понадобится, стукни в стену, я услышу.

Мы молча глядели друг на друга. Марина отвела глаза первой.

– Спокойной ночи, Оскар, – шепнула она.

– Спокойной ночи.

А прямо в следующее мгновение я проснулся от яркого солнечного света, заливавшего всю просторную комнату. Окна выходили на восток, и восходящее над Барселоной светило било прямо в глаза. Моя одежда, оставленная ночью на стуле, исчезла. Мне только и оставалось, что проклясть коварную любезность моей заботливой хозяйки. Что за издевательство! Но снизу плыл просто невыносимо вкусный запах свежего хлеба и кофе, и я принес чувство собственного достоинства в жертву низменному зову плоти: напялил-таки невообразимую рубаху. Выйдя в коридор, я с восторгом заметил, что не только комната, но и весь дом насквозь просвечены солнцем. Прекрасные интерьеры просто сияли. Я чувствовал себя внутри зажженной елки. Снизу, из кухни, доносились беззаботные голоса хозяев дома. Я остановился в дверях и кашлянул. Марина, наливавшая кофе, не оторвалась от своего занятия, а Герман обернулся с улыбкой.

– Доброе утро, спящая красавица, – сказал он, вставая навстречу гостю с той подлинной благородной приветливостью аристократа, которую нельзя подделать. Благородство чувств было просто сутью Германа и никогда не замечалась им самим. Хозяин дома пододвинул мне стул, приглашая к столу.

– Доброе утро, Оскар, доброе утро! Я так рад вас видеть, – оживленно заговорил Герман. – Марина рассказала, что произошло в интернате. Пожалуйста, будьте как дома, и останьтесь с нами сколько вам понадобится. Поверьте: вы здесь желанный гость.

– Спасибо. Спасибо вам…

Марина в это время наливала мне кофе и с непередаваемой улыбочкой разглядывала мое стародевическое облачение.

– Боже, как тебе идет! Никогда не видела тебя таким красивым.

– Угу. Цветок душистых прерий. Где моя одежда, мучительница?

– Сохнет. Я ее выстирала.

Герман пододвинул ко мне корзинку с благоухающими круассанами, только что привезенными от Фойша. Выброс слюны у меня был почище, чем у собаки Павлова.

– Попробуйте, вам должно понравиться, – вежливо предложил Герман. – Среди круассанов выпечка Фойша держится где-то на уровне «мерседесов» среди машин. Что до мармелада, то он у нас скоро станет памятником самому себе, и все же рискните намазать его на круассан – может быть, поддастся.

Стараясь не рычать и не стонать, я пожрал все предлагаемое за время, которое оставило далеко позади все рекорды, поставленные спасшимися от кораблекрушения. Герман рассеянно закрылся газетой. Он был в прекрасном настроении и, хотя давно позавтракал, не выходил из-за стола, пока я не смел оттуда все, кроме столового серебра и тарелок. Свернул газету. Взглянул на часы.

– Папа, ты не опоздаешь на встречу со своим духовником?

Герман неохотно кивнул.

– Право, не знаю, для чего я так стараюсь… боюсь, мне не переиграть этого выдающегося темнилу… а уж ловушек у него больше, чем на минном поле…