– Как Герман? – прошептал я.

– Он в студии. Очень о тебе беспокоился, спрашивал, куда ты исчез. Я сказала, съел что-то не то, скоро появишься.

– И он тебе поверил?

– Папа верит всему, что я говорю, – ответила Марина серьезно.

И протянула мне стакан воды.

– Он ведь больше не пишет. Что он делает часами в студии?

Марина смерила мне пульс, взяв за запястье.

– Мой отец художник, – сказала она со вздохом, – а художники никогда не живут в настоящем – только в будущем. Или в прошлом. Герман живет в своих воспоминаниях. Больше ему негде жить.

– Но у него есть ты.

– Я – лучшее его воспоминание, – глядя мне в глаза, тихо вымолвила Марина. – Я сейчас тебя покормлю. Надо восстанавливать силы.

Я в ужасе сделал рукой отрицающий жест. От одной мысли о еде поднималась волна тошноты. Марина снова приподняла мне голову и дала воды. Чистая свежая вода – это лучший из даров господних.

– Который час?

– Скоро вечер. Ты проспал восемь часов.

Она положила мне на лоб прохладную ладонь.

– Хоть температуры нет, слава богу.

Я улыбался ей, а она смотрела на меня, серьезная, бледная.

– Ты бредил, знаешь ли. Кричал во сне.

– И что я говорил?

– Всякий бред, что же еще.

Я дотронулся до горла. Распухшее и болезненное.

– Полегче, – Марина отвела мои руки. – У тебя нехорошая рана на шее, и все плечи и спина исполосованы как бритвой. Кто тебя так?

– Не знаю…

Марина нетерпеливо вздохнула.

– Знал бы ты, как я тут тебя искала… просто агония какая-то. Совершенно не понимала, что делать. Позвонила в бар, чтобы вызвать Флориана, – мне там сказали, что он поговорил с тобой по телефону и ушел, не сказав куда. Перед рассветом я звонила опять – он еще не вернулся…

– Флориан мертв, – голос мой дрогнул. Бедный инспектор. – В общем, вчера ночью я вышел погулять и дошел до кладбища.

– Да ты в своем ли уме! – в ужасе перебила меня Марина.

Конечно, она была права. Третий стакан воды, немедленно данный мне ею, я выхлебал так же жадно, как два предыдущих. Затем не торопясь изложил ей по порядку ночные события. Когда я закончил, Марина долго смотрела мне в лицо, не говоря ни слова. Казалось, она озабочена чем-то еще – чем-то, не связанным напрямую с моими злоключениями. Тут она стала настаивать, чтобы я съел принесенный завтрак, без аппетита или с ним. Горячее какао и выпечка. Не успокоилась, пока я не продемонстрировал героизм, поглотив гренок размером с автомобиль и половину пирога. Сахар, поступивший в кровь, подстегнул силы духа: я сразу почувствовал себя бодрее.

– Пока ты спал, я тут тоже играла в сыщиков, – сказала Марина, кладя на столик толстый, переплетенный в кожу том.

Я всмотрелся в название.

– Заинтересовалась энтомологией?

– Только объектами ее изучения. Я отыскала нашу с тобой старую знакомую, черную бабочку.

– Teufel…

– Прелестное создание, знаешь ли. Живет в подвалах и подземных ходах, подальше от света. Цикл жизни – четырнадцать дней. Перед смертью зарывается в гниющие останки, и через три дня появляется новая куколка.

– То есть она как бы возрождается?

– Если угодно.

– А чем она там кормится, интересно… ведь под землей ни цветов, ни пыльцы…

– Она пожирает собственное потомство, – пояснила Марина. – Вот, тут все подробно изложено. Все восхитительные подробности жизни наших столь достойных подражания братьев меньших, насекомых.

Марина подошла к окну и раздернула шторы. Солнечный свет затопил комнату, сама же она осталась у окна, задумавшись. Я почти физически ощущал напряженное биение ее мысли.

– Не понимаю, какой смысл в том, чтобы сначала нападать на тебя, чтобы отобрать фотоальбом, а потом бросить его вместе с разодранными в клочья фотографиями.

– Может, напавший на меня в интернате искал в альбоме что-то одно, конкретное…

– Но, что бы это ни было, он его не нашел, – заключила Марина.

– Доктор Шелли… – медленно начал я, вспоминая неожиданно что-то не до конца ясное.

Марина выжидающе молчала.

– Помнишь, когда мы к нему ходили, он настойчиво хотел оставить у себя одну фотографию?

– Да, и он ее действительно забрал себе.

– Мало того – он ее сжег. Я случайно это видел, когда уходил.

– А зачем он хотел ее уничтожить?

– Зачем обычно уничтожают улики?… На ней было что-то, что он не желал показывать, – возбужденно продолжал я, поднимаясь с постели.

– И куда это ты собрался, позволь узнать?

– К Луису Кларету, – я был тверд. – У него ключи к этому делу.

– Только через мой труп, – объявила Марина, опираясь спиной о дверь. – Ты останешься в постели еще по крайней мере сутки. Вспомни, что инспектор Флориан отдал жизнь за то, чтоб ты мог спастись.