– Что до оранжереи, куда вы попали… послушайте меня… не возвращайтесь туда больше никогда. Забудьте все, что видели. Вместе с альбомом, могилой, черной бабочкой, дамой, розой, Сентисом, Шелли. Забудьте и меня, дети, я просто старый маразматик, который сам не знает, что несет. Пока ваши собственные жизни не разрушены… хватит уже этого ужаса. Не троньте. Оставьте.

Он подозвал официанта, оплатил счет и строго сказал нам:

– Обещайте, что послушаетесь меня.

Я подумал, что уже поздно. Теперь не мы решали, оставить ли нам это дело, а оно решало, оставлять нас в покое или нет. После событий предыдущей ночи его добрые советы звучали как бессильные заклинания. Как утешительное вранье для маленьких детей.

– Мы не намерены рисковать жизнью, – мягко ответила Марина за нас обоих.

– Дорога в ад вымощена именно благими намерениями, – отвечал ей Флориан.

Инспектор проводил нас до вагончика фуникулера и дал телефон бара.

– Там меня хорошо знают. Звоните, если что, передадут. Звоните в любое время суток. Ману, хозяин бара, страдает хронической бессонницей, по ночам смотрит фильмы Би-би-си – все надеется выучить таким образом английский. Вы его не побеспокоите…

– Спасибо, Виктор. Просто слов не находим для благодарности…

– Не благодарите, а держитесь подальше от этого осиного гнезда.

Двери вагончика открылись. Мы попрощались.

– А вы, Виктор? Что будете делать вы? – спросила Марина.

– Что и все старики: перебирать воспоминания и спрашивать себя, как же так вышло, что жизнь пошла наперекосяк. Ну, все. Счастливо вам.

Мы уселись у окна, двери закрылись, вагончик заскользил вниз. Вечерело. Огни Вальвидреры медленно уплывали назад, а неподвижная фигурка Флориана на платформе становилась все меньше, пока не исчезла из виду.

Герман приготовил к нашему приходу итальянское блюдо с названием, звучавшим, как оперная ария. Мы уютно поужинали в кухне, слушая отчет Германа о его шахматной схватке с непобедимым иезуитом, очередной раз взявшим верх. Марина была непривычно молчалива, предоставив нам с Германом беседовать вдвоем. Я даже спросил себя, не сделал ли я чего-нибудь, что ее обидело. Герман предложил мне партию в шахматы.

– Я бы с радостью, но сегодня моя очередь мыть посуду, – объяснил я.

– Что ты, я сама охотно… – начала слабо возражать Марина у меня за спиной.

– Нет-нет, моя очередь…

Герман в соседней комнате расставлял фигуры на доске. Марина, не глядя на меня, уже мыла тарелки.

– Позволь, я помогу.

– Пойди лучше к нему. Герману нравится играть с тобой.

– Оскар, я готов, – раздался его голос из гостиной.

Я посмотрел на Марину. При свечах она показалась мне бледной и усталой.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Оглянувшись, она улыбнулась мне. Порой, когда она улыбалась вот так, я казался себе бестолковым и маленьким.

– Иди, иди. И дай ему выиграть.

– О, это нетрудно.

Я послушно оставил ее одну. Перешел в гостиную, к ее отцу. И сел за стол при свете хрустального канделябра, всей душой желая помочь Герману провести ближайший час так приятно, как это возможно для человека. Ибо этого хотела его любящая дочь.

– Ваш ход, Оскар.

Я его делаю. Он слегка кашляет.

– Должен напомнить вам, Оскар, что пешки так не ходят.

– Простите.

– Ничего, ничего. Это у вас от энтузиазма. Не поверите, до чего же я вам завидую. Молодость – капризная возлюбленная: пока учишься ее ценить, она уходит к другому и, заметьте, никогда не возвраща… ах! Что же это! Вы хотите сказать, я потерял пешку?

Уже после полуночи меня разбудил какой-то звук. Дом был погружен в темноту. Я сел в постели и снова прислушался. Кашель – глухой, надрывный, где-то внизу. Охваченный беспокойством, я вышел в коридор: звук шел с нижнего этажа. Дверь в комнату Марины открыта, ее кровать пуста. Меня кольнул страх.

– Марина!

Молчание. Я сбежал по холодным ступеням, стараясь не топать; внизу у лестницы мелькнули два зеленых глаза – Кафка. Кот тихо мяукнул и побежал впереди меня по темному коридору, в конце которого слабо светился прямоугольник открытой двери. Оттуда и слышался кашель. Плохой, болезненный. Как в агонии. Кафка подскочил к двери и застыл перед нею, жалобно мяуча. Я тихо позвал:

– Марина?

Долгая пауза.

– Входи, Оскар.

Она не сказала это, а простонала. Я вошел, набравшись духа. Свеча стояла прямо на полу и едва освещала огромную ванную комнату, мерцая в белом кафеле. Марина опиралась лбом о край раковины, дрожа и задыхаясь, мокрая от пота рубашка облепила ее тело, как саван. Лицо она отворачивала, но я увидел, что носом идет кровь, и пятна крови покрывают рубашку спереди.

– Что… чем помочь? – бессвязно бормотал я.

– Закрой скорее дверь. – Она это сказала уже твердо. – Сейчас же.