– Надо мной? В каком смысле?

– Ну, не в том смысле, чтоб зависать над твоей головой…

– До такой степени простодушия я еще не дошел…

– Я имею в виду, что пишу о тебе. Создаю образ.

Марина, кажется, наслаждалась тем, как нервно я отреагировал.

– А что? – вызывающе спросила она. – Ты не считаешь себя достойным объектом внимания? Так низко себя ставишь?

На этот вопрос у меня ответа не было. И я решил перехватить инициативу, вспомнив уроки Германа по шахматной тактике: когда противник неожиданно берет тебя за нежное место, презри боль и с воплем кидайся в контратаку.

– Что ж, – заявил я, – у тебя только один выход: познакомить меня с текстом.

Марина задумчиво выгнула бровь.

– Знать, что пишут обо мне – мое несомненное право, – настаивал я.

– Тебе не понравится.

– Как знать.

– Я это обдумаю.

– Я подожду.

Холод рухнул на Барселону в своем обычном стиле, а именно, как метеоритная атака. За несколько часов столбики всех термометров города уткнулись в ноль, съежившись, как продрогшие зверьки. Из шкафов на смену легким габардиновым плащам стройными рядами выдвинулись тысячи толстых зимних пальто. Серое небо стального оттенка отлично гармонировало с ветром, кусающим щеки и уши. Герман и Марина удивили меня, неожиданно подарив шерстяную шапочку, с виду стоившую очень дорого.

– Надевайте, друг мой Оскар, – увещевал меня Герман. – Мысль – самое дорогое на свете, а носитель мысли – мозг, так что защищайте голову от простуды.

В середине ноября Марина сказала, что они с Германом должны съездить в Мадрид на неделю. Германа обещал принять один очень выдающийся врач из Ла-Паса, который разработал новейшую методику лечения его болезни, в Европе пока неизвестную.

– Говорят, он просто чудеса творит… – неуверенно сказала Марина.

Мысль о том, что придется провести без них целую неделю, легла на душу не то что камнем – могильной плитой. Напрасно я пытался скрыть огорчение. Марина видела меня насквозь. Она накрыла своей ладонью мою.

– Да ладно, это же всего одна неделя. Мы скоро вернемся и снова будем вместе.

Я кивнул, не находя утешения.

– Мы с Германом подумали, не присмотришь ли ты в это время за Кафкой, ну и вообще за домом… – осторожно сказала Марина.

– Господи, разумеется. Все что угодно.

Она расцвела улыбкой, потом пробормотала:

– Вот бы этот доктор на самом деле помог.

Марина подняла на меня глаза, и в их долгом взгляде, в их тихом пепельно-сером сиянии я прочел такую печаль, что совсем растерялся.

– Да, хорошо бы это помогло.

Поезд на Мадрид уходил с Французского вокзала в девять утра. Я сбежал из интерната на рассвете. На все свои отложенные деньги нанял такси, чтобы отвезти Германа и Марину на вокзал. Утро того ноябрьского понедельника было сине-сумеречным, только на востоке горела янтарная полоска зари. Мы ехали молча. Счетчик старого «Фиата» щелкал, как метроном.

– Оскар, друг мой… вы не должны были так тратиться на нас, – тихо выговаривал мне Герман.

– Да какие там траты, – отнекивался я, – не замерзать же насмерть на этом ветру, правда?

На вокзале Герман устроился за столиком кафе, пока мы с Мариной покупали билеты. Перед отходом поезда Герман вдруг обнял меня так порывисто и сильно, что я едва не разрыдался. Он быстро скрылся в вагоне, давая мне возможность проститься с Мариной наедине. Мы искоса поглядывали друг на друга и молчали.

– Ну что ж… – промямлил я наконец.

– Не забывай греть молоко, ты же знаешь…

– Да, Кафка ненавидит холодное, особенно после массовых убийств. Этот кот вообще большой аристократ.

Механический голос попросил провожающих освободить вагоны. Марина вздохнула.

– Герман так тобой гордится.

– Не понимаю, чем я заслужил.

– Боюсь, мы тебя недооценивали.

– Ерунда какая. Ну, тебе пора.

Неожиданно Марина наклонилась и коснулась своими губами моих – а в следующий миг была уже внутри вагона. Я остался на перроне, глядя, как поезд исчезает в клубах пара, и, только когда полностью затих его шум, пошел назад, думая, что не рассказал Марине о видении у фонтана, так испугавшем меня в ту бурную ночь, да и сам охотно позволил себе его забыть, легко убедил себя, что это была только игра воображения. Я как раз входил в большой световой зал, когда маленький носильщик торопливо подбежал ко мне, суя в руки какую-то бумагу.

– Вот… это мне передали для вас. – Он протянул желтый конверт.

– Это какая-то ошибка…

– Нет-нет, сеньора указала точно на вас, и велела передать в руки.

– Какая сеньора?

Носильщик показал на вход со стороны проспекта Колумба. Никого там не было – только легкий туман. Носильщик пожал плечами и ушел.

Озадаченный, я тем не менее поспешил выйти из здания вокзала, и вовремя: успел увидеть ее. Та самая дама в черном, которую мы встретили на кладбище в Сарья. Она поднималась в коляску конного экипажа старинного вида. Обернулась и посмотрела мне прямо в лицо сквозь темно-серую вуаль шляпки, как сквозь паутину. Потом быстро скрылась за дверцей экипажа, и кучер, закутанный с головы до ног во что-то серое, стегнул лошадей. Коляска двинулась в сторону Рамблы, затерялась в транспортном потоке на проспекте и наконец исчезла из виду.