— Да, ведь я действительно почти в каждый номер от них объявления приношу. Доход газете немалый.

— Ну и что? Меня объявлениями не купишь… У тебя перо бойкое, тему знаешь — отутюжь-ка их.

— Нет, Николай Иванович, у меня там друзей много.

— Ну как хочешь. Сам отчихвостю.

Взгляд его азартно загорелся, любил Николай Иванович репортёрскую работу. Но Лавровский зная, что Пастухов с молодости испытывает робость перед большим начальством, подпортил ему настроение:

— Николай Иванович, ведь у них президентом сам генерал-губернатор состоит. Разгневаться может.

Издатель-редактор сразу поскучнел:

— Ладно, иди. У меня дел ещё на сегодня много.

Меблированные комнаты Чернышевой и Калининой, "Черныши", как называли их москвичи, находились на третьем и четвертом этажах огромного темно-серого дома Олсуфьевых, стоявшего почти напротив генерал-губернаторского дворца. Здесь и обитал Лавровский.

Жильё было удобное. В самом центре города. Недорого. Соседи — мелкие служащие, актёры, пишущая братия, хотя и разной тёмной публики хватало… Вся прислуга относилась к нему уважительно. Знали, что дружен Алексей с самим Карасёвым. Поэтому ему дозволялось нарушать установленные правила проживания, среди которых имелись весьма неудобные для молодого человека. Вроде такого: "Гости могут быть у жильцов до 11 часов вечера и отнюдь не ночевать". Разумеется, не соблюдали правила и другие жильцы. Только, в отличие от Алексея, им приходилось "благодарить" швейцара и коридорных.

Входную дверь отворил… городовой.

— Вам, сударь, чего здесь надобно? — спросил он.

— Жильцы они-с, — угодливо пояснил, высунувшийся из-за его плеча, швейцар. — В 43-м нумере квартируют-с.

— Тогда идите в свой нумер, — разрешил страж порядка. — Только по коридору чтобы не шляться.

Швейцар, незаметно от городового, шепнул Алексею:

— Беда у нас. Убийство в 39-м нумере, двоих порешили.

Ну, разве может репортёр упустить такой случай? Конечно, Алексей направился не к себе, а на место происшествия.

В коридоре третьего этажа, не смотря на поздний час, было многолюдно — несколько городовых, местный околоточный надзиратель. Кое-где из комнат выглядывали встревоженные постояльцы. Из 39-го номера вышел пристав 3-го участка Тверской части Замайский. Обычно обходительный и даже любезный с репортёрами, он сейчас был зол и резок:

— Никуда от этих газетчиков не денешься! Кто вас сюда допустил?

— Живу я здесь, — невозмутимо ответил Лавровский.

— Извольте вернуться в свой номер!

— А может быть, я изволю идти в отхожее место?

— Если вы, незамедлительно…

— Успокойся, Игнатий Францевич, — пророкотал густой бас и из 39-го номера вышел высокий, косая сажень в плечах, старик. — Алексей Васильевич свой человек, надёжный.

Это был ангел хранитель и гроза не только "Чернышей", но и всего олсуфьевского дома — Аристарх Матвеевич Карасёв, с незапамятных времён проживавший здесь же, только не в номерах, а в отдельной квартире.

… Службу свою он начинал простым городовым, да и сейчас должность занимал не очень видную — внештатный околоточный надзиратель полицейского резерва Московской городской полиции. Правда, имелось одно обстоятельство: очень доверял Карасёву генерал-губернатор князь Долгоруков, поэтому ещё лет десять назад велел откомандировать в своё личное распоряжение. С тех пор Аристарх Матвеевич и состоял при нем, не то вестовым, не то исполнителем деликатных личных поручений. Полиция боялась его больше чем самого князя. Поэтому в олсуфьевский дом, чтобы там ни творилось, она носа не совала. А за это Карасёв обложил податью не только содержательниц меблированных комнат, но и хозяев магазинов, винного погребка и парикмахерской, расположенных на нижних этажах. Платили ему и кое-кто из жильцов. Но основной доход давали многочисленные, самого трущобного вида флигеля, занимающие весь огромный двор. Проживало в них тысячи полторы различных мастеровых, в основном, портных.

Вышло так, что вскоре, после приезда в Москву, Лавровский, случайно, спас Карасёву жизнь. А когда разговорились, выяснилось, вдобавок, они земляки. С тех пор старый полицейский волк и благоволил начинающему репортёру — помогал и советами и своими связями. Притом, бескорыстно…

По тому, как Карасёв время от времени прикусывал нижнюю губу, Алексей понял — очень сильно разозлили старика. Что и понятно! За десять лет в доме, опекаемом им, не было ни одной, даже копеечной кражи и вдруг двойное убийство!

— Пойдем-ка, Игнатий Францевич, ко мне, на квартиру — разговор имеется секретный, не для чужих ушей. И ты, Леша, давай с нами.

Пока спускались черной лестницей и шли по двору, Карасев и Замайский рассказали Алексею о случившемся. Убиты двое жильцов, Инокентий Титков и Кирилл Богословский — переписчики пьес для театров. Одного зарезали, другому свернули шею. Погибшие были люди безобидные и тихие. Даже напившись, что делали каждый раз, как только появлялись деньги, они не буянили. Врагов не имели. Красть у них было нечего. Швейцар и коридорный утверждают — в этот вечер в номер к ним никто не заходил. Хотя они и ждали какого-то американца.

— Кого? — изумился Лавровский.

Замайский пояснил:

— Они коридорного, часов в семь, за водкой и колбасой послали. Богословский хотел ещё пару пива. Выгребли из карманов все копейки — не хватило. А Титков и говорит: " Не печалься, Кирюха, будет тебе пиво — сейчас американец за работу должен четвертную принести". В номере визитные карточки заказчиков обнаружены. Посмотрел я их — нет ни какого американца. Фамилии сплошь знакомые — помощники режиссеров из московских театров. Вот одну только, что-то не припомню — Феодосиев. Вы, Алексей Васильевич, часом не знаете, в каком театре он служит?