Разведать в этот день удалось многое.

Выходя с бегов, Лавровский догнал Павла Чернова, невысокого усатого щёголя, с крупными выразительными чертами лица. Чувствовалось, он чем-то очень сильно расстроен. Понуро опустив голову, шел вслед за конюхом, который вел в поводу, укрытого теплой попоной, крупного, нарядного жеребца — малютинского Летучего.

Свой род Павел Алексеевич Чернов вел от знаменитого наездника самого графа Алексея Орлова — Семёна Черного, прозванного Дрезденским. И отец Павла, и дед, и прадед блистали на беговых дорожках. Не обидел бог талантом и его самого — не так давно появился на московском ипподроме, но уже успел прочно войти в число лучших. Каждая его езда отличалась исключительным мастерством и успехом. Так, что цену себе Павел Алексеевич знал — не с каждым и разговаривать станет. Но с Алексеем у него сложились приятельские отношения. Уважал он его — и за беговые отчеты, не то что у других репортёров, которые порой без смеха и читать нельзя, и за знание лошадей, и за широкую русскую натуру. Доводилось, и кутить вместе не раз.

Поэтому Лавровский обратился к нему запросто:

— Что, ты молодец не весел? Что головушку повесил?

— Да все из-за этого красавца, — Чернов ткнул хлыстом в сторону жеребца.

— А чем плох? Такие формы!

Наездник посмотрел по сторонам, не слышит ли кто, и почти зашептал:

— Не ладит жеребец. Попробовал сегодня поехать в резвую… Через версту весь в мыле и встает… Эх, а я думал на нем Большой Московский взять! Словно сглазил кто…

— И Терентьева сглазили, и Чебурока с Ефимом Ивановичем заодно.

— Так ты думаешь…

— Паша ты меня знаешь, я в сглаз, случайности и совпадения не верю.

— Правду значит говорят, что кто-то воду мутит? А тебя сам генерал попросил…

— Кто говорит-то?

— Да все…

— Ну, ежели все — значит правда. Так, что давай рассказывай. Меня сейчас Мишкины пассии интересуют. Графиня особенно.

Оказалось, что Юлия Ефимовна Оршанская появилась в Москве ещё зимой. Представляется, как польская помещица. Но видом на замоскворецких купчих похожа. Денег — не меряно. Приехала, будто бы, для закупки лошадей в свой завод.

— У Терентьева с ней роман? — спросил Лавровский.

Чернов заливисто рассмеялся:

— Мишку послушать, так все бабы без ума от него. Как только увидят, тут же ему письма шлют — "Я вся горю…" и все такое прочее.

— А познакомились они где?

— Да она приезжала колюбакинскую конюшню посмотреть. Потом и у нас были. Ох, и хват-баба! Как репей пристала к Николаю Павловичу — уступи, мол, Летучего, любых денег не пожалею. Потом ко мне. Если уговорю хозяина, хорошие комиссионные сулила.

— Вот как? А ты говоришь, сглазили жеребца!

Чернов вспыхнул, голос задрожал как струна:

— Вы, сударь, думайте, что говорите! Да, чтобы я…

— Не о тебе я, Паша, не о тебе. Но ты ведь на конюшне не один. Кто-нибудь мог и купиться.

— Ох, если только найдем шкуру продажную…

— Найдем, Паша. Непременно найдем. А сейчас надо думать, как Терентьева из кутузки выручать. Расскажи-ка мне о баронессе.

— О какой ещё баронессе?

— О той, с которой он в понедельник вечером встречался.

Чернов снова развеселился:

— Баронесса! Ну, Мишка, ну хвастун… Баронессы в "Фантазию" не ходят.

"Фантазией" назывался один из увеселительных садов, открывшийся недавно в Петровском парке. С первых же дней его облюбовали портнихи, цветочницы и особы нестрогого поведения. Место для заведения знакомств было самое подходящее — тенистые аллеи, многочисленные беседки, грот. По вечерам на открытой веранде играет оркестр, поют цыгане.

— Мы с Мишкой частенько туда заглядывали — продолжал Чернов.

— Ну и как?

— Сбоев пока не было.

— А в понедельник?

Наездник довольно улыбался:

— С Настей — модисткой познакомился. Скажу тебе, Алексей, это не баба, а халва, рахат-лукум… Погуляли, значит, по аллеям, в чайную зашли. А потом на Масловку поехали — там у моего кума свой домик…

— Паша, ты про Мишку давай рассказывай…

— Так он с этой, как ты её назвал — баронессой, уехал. По правде говоря, красивая женщина, породистая, как кобыла от Лебедя. Волосы черные, глаза зелёные… На мизинце перстенёк с изумрудом.

— Куда они поехали?

Чернов развел руками:

— Знает только ночка темная, где поладили они…

Где искать хипесницу Лавровский теперь, похоже, знал.

… Малинин начинал свою недолгую полицейскую службу во 2-ом участке Тверской части. Здесь его хорошо помнили, поэтому и встретили доброжелательно. Дежурный, городовой Федотов, дозволил свидание с задержанным наездником.

Александр Чебурок, известный всей Москве силач и добряк, выглядел растерянным. Оказалось вчера, выйдя из трактира Саврасенкова, увидел он как какой-то молодой балбес ("саврас без узды" — таких ещё называют) тычет горящей папиросой в морду извозчицкой лошади. А когда та заржала и шарахнулась, громко расхохотался. Чебурок, любивший лошадей больше всего на свете — даже хлыстом на бегах не пользовался, пройти мимо такого безобразия не мог.