— Боюсь, Лёша, что в данном случае классическая схема не подойдет. Слишком много заинтересованных лиц получается. Во-первых, владельцы лошадей, записанных на Большой Московский приз. Ведь, если поедет Терентьев на Грозной им не только первого, но и второго места не видать — всех за "флагом" оставит.

— Ну, это ты, хватил. Долгоруковский приз Грозная возьмет вне конкуренции. А вот на Большом Московском ей и делать нечего — не для неё компания. Там воронцовский Свет первым будет. Да и "флаг" в этом призе установлен 12 секунд. Малютинский Летучий от Света отстанет на 2–3 секунды, не более… Извини, отвлекся.

— Во-вторых, обиженные Колюбакиным или беговым обществом. Это и наездники, лишенные права выступать и любители, не прошедшие в действительные члены.

— Да, среди тех, кого при баллотировке "на вороных прокатили" есть несколько таких тузов! Для них Колюбакин если и не шестёрка, то валет, да и то не козырной.

— Поэтому надо начать поиск с того, кто мог подложить письмо. А когда, и где человек снимает обувь?

Немного поспорив, согласились, что искать супостата надо дома у Терентьева, — то есть на колюбановской конюшне, в "грузинах" — любимой бане всех московских наездников, и… среди хипесниц.

На "картавом" — блатном жаргоне, который они оба хорошо знали, хипесом назывались преступления, совершаемые при помощи женщин. Пока кавалер наслаждался ласками своей случайной обольстительницы, её напарник, спрятавшийся заранее в другой комнате, чистил карманы незадачливого любовника. А если можно вытащить, то и подложить немудрено. В последнее время хипесники нет-нет, да и наведывались в Первопрестольную из Варшавы, Риги, Одессы. Терентьев для них был клиент подходящий — "ходок" известный.

К столу подошёл Кузьма.

— Ещё чего-нибудь не угодно-с?

— Яичницу с ветчиной, — решительно сказал Малинин, покосившись на товарища.

Тот одобрительно кивнул:

— Мне тоже. И, скажи-ка, Кузьма, что, Мишка Терентьев грамотный?

— А то! Михал Василич всегда газету спрашивает. Только редко он к нам заглядывает. Они все больше с Пал Алексеичем то в "Яр", то в "Стрельну"…

Кузьма был словоохотлив. Он знал, что Лавровский репортёр "Московского листка" и за интересные сведения всегда даст гривенник, другой.

— А знаете, что у них случилось? Заарестовали Михал Василича!

— Это уже не новость.

— А знаете из-за чего? — Кузьме очень не хотелось упускать гонорар. — Из-за любовницы новой. Настоящую барыню он себе завел, а муж видать узнал.

— Барыню? — хитро прищурился Лавровский. — А ты-то, откуда знаешь?

— Пал Алексеич рассказывал.

— Тебе? Ну, ты, братец, хватил. Не поверю, чтобы Чернов с тобой лясы точил.

— Почему со мной? Хозяину рассказывал, а я случайно услышал. Видел, говорит, я эту Мишкину графиню. В ней, дескать, пудов шесть, как в замоскворецкой купчихе.

Когда вышли из "Перепутья", Лавровский спросил:

— Твой приятель, по-прежнему, в сыскном? Тогда езжай туда, поинтересуйся, кто из хипесников сейчас в Москве гастролирует и есть ли среди "кошек" похожие на замоскворецких купчих? А я на колюбакинскую конюшню и малютинскую дачу. Надо у Павла Алексеевича Чернова о "графине" расспросить. Потом в редакцию… Держи на расходы…

— С утра на ипподроме будешь?

— Да, на проездке. Там и увидимся.

На площади у Брестского вокзала стояло десятка полтора извозчиков. Окинув их взглядом, Малинин поморщился: "ваньки", подмосковные крестьяне, перебравшиеся в город, чтобы подработать на извозе. На экипажи, смотреть неприятно, сбруя веревочная, а лошади — сплошь клячи. На таком ехать — быстрее своим ходом. А вот этот, пожалуй, подойдет. Не "лихач", конечно, но ничего.

Молодой бородач в чистом синем халате, сидевший на козлах пролётки, в которую был запряжён крупный серый жеребец, пригласил:

— Пожалуйте, вась-сиясь! Домчу на резвом!

Другие извозчики возмущенно загалдели:

— Сёмка! Куды без очереди прёшь?

— Не ты, чай, первый в ряду!

Чтобы в корне присечь недовольство, которое легко могло обратиться и против него самого, Малинин громко сказал:

— В Большой Гнездниковский. В сыскное.

Заметив, как вмиг помрачнел Сёмка (как же, дождешься от сыщика платы!), тихо добавил:

— Не бойся, не обижу.

Извозчик слегка шевельнул вожжами, и жеребец пошёл мелкой рысью.