— Что бы ни случилось в дорогой нам Германии, мы рады, что немецкий Внутренний Круг не забывает своих верных друзей!..

Это значило примерно следующее: грубо вещественный план бытия становится важным, когда рвутся более тонкие связи. Через ритуалы — действия, совершаемые в видимом мире — можно способствовать возвращению астральной гармонии. Один из необходимых сейчас ритуалов — приход посла младшего Ордена к наставникам…

Вестник подставил мне кресло. Сказав несколько фраз в том же духе — о стремлении немецких посвященных унаследовать мудрость и силу учителей из Агарти, о нерушимости духовного моста через Евразию — и выслушав благосклонные ответы, я немного осмелел и спросил:

— Могу ли я узнать, зачем вы приютили профана, и к тому же врага райха и Ордена? Он доставлен в Убежище живым, — значит, может быть, тело его принесет пользу, если разрушен или недоразвит дух?..

Пользуясь двухслойной орденской речью, я намекал на опыты, которые Внутренний Круг ставит с незапамятных времен, исследуя суть живого. Дерзкие и кощунственные с точки зрения христианской морали, эти вторжения в плоть переняты у Избранных нашими врачами…

— Не в обиду вам, адепт, — но есть уровень, при взгляде с которого различие между профаном и посвященным весьма условно… К тому же, любой человек — средоточие влияний, важных для оперирующего мастера. Особенно тот, кто непохож на нас самих.

Я понял все, словно он и не затемнял свою мысль, а выложил ее с детской прямотою. Меру пытается воздействовать на исход войны, и сейчас немалую ценность для Круга являет воин противника. О нет, данные разведывательного характера Избранным ни к чему, — здесь располагают любыми сведениями. Но коль скоро низшие расы побеждают на Земле, значит, они служат фокусом неких внематериальных сил; и будет прелюбопытно разобраться, как эти силы отщепляются через отдельного человека… кстати, кто он, мой неутомимый преследователь?

— Питер Баллард, — вступил чернобородый синеглазый красавец из свиты Бессмертного, — Питер Баллард, капитан армии ее величества, сотрудник восточного отдела британской секретной службы.

По выжидательному молчанию хозяев я понял, что вводная часть окончена — и, подобравшись в кресле, стал излагать послание германского Черного Ордена. То, что не могло быть записано никаким, даже самым нераскрываемым шифром…

Речь шла о действиях, совершаемых по закону подобия и вселенской связи событий; как сказано тем же Гермесом: «Что в большом, то и в малом…»

Некогда ацтеки проводили священную игру в мяч, веруя, что таким образом они могут влиять на ход светил; круглые мячи были двойниками Солнца и планет, поле олицетворяло Вселенную. Мы тоже хотели научиться подобной игре; в засыпаемом бомбами Берлине создать магический центр, посылающий вибрацию воли и власти. Как следует поступить, к каким прибегнуть церемониям и обрядам, чтобы добиться невозможного — повернуть войну от полного разгрома к выигрышу? Какими средствами привлечь на свою сторону Высших Неизвестных: молитвами, заклинаниями, черной мессой, воскрешением какого-нибудь первобытного шаманства или, как считают некоторые в Ордене, массовыми человеческими жертвами? Я должен был вернуться в Берлин с ответом…

Меня доброжелательно выслушали; иерофант часто кивал головою, как бы готовый легко разрешить мучительные сомнения немецких посвященных. Когда я окончил, хозяева быстро перешепнулись и — устами синеглазого бородача объявили, что я свободен и буду в надлежащее время приглашен для новой беседы.

Честно говоря, — с той поры, как полилось наше гладкословие, я предчувствовал такую развязку. Эти непроницаемые, предельно закрытые сверхлюди просто не могли дать ясный, прямой ответ. Хотя бы последний оставшийся в живых германский адепт истекал сейчас перед ними кровью, — они не поторопятся… Да, я почти не ждал иного, но все же надеялся, и обида ужалила больно. Что ж, — теперь только встать и резко склонить голову, прощаясь. Поворот через левое плечо…

— Погодите, — прошелестел Бессмертный, и я прирос к полу, будто в детской игре «замри», — Вы ведь хотите… очень хотите узнать одну вещь, но не решаетесь спросить. Напрасно… — Он поморщился с шутливой укоризной. — Ваши побуждения достойны рыцаря. Она жива, под хорошим присмотром, раны скоро будут залечены. При обоюдном желании, непременно увидитесь…

Я снова поклонился, с души немного отлегло.

…Сутки я маялся тоскою, все сильнее чувствуя гнет своей царской многокомнатной тюрьмы. Наверняка в подземном городе имелись развлечения — и такие, до которых не додумался наш ослабленный христианством мир; стоило лишь провести ладонью над переговорным устройством и выказать желание хорошенько встряхнуться, как мне тут же предоставили бы все возможности… Но что-то удерживало меня, то ли остатки провинциального добронравия, то ли упрямая злость на хозяев: пусть мне будет хуже, а виду не подам! Я листал инкунабулы, ненадолго увлекся прижизненным изданием брантовского «Корабля дураков»; затем присел перед терафимом и задал тот самый вопрос…

Окончив свой рассказ, она сомкнула уста, и сразу стало трудно поверить, что когда-нибудь эта золоченая маска, неподвижная, как металл, могла шевелиться. Я сидел потрясенный; но егозил, просился наружу еще один вопрос, самый больной: что там дома, в родном Веймаре? Все так ли размеренно тихо живет он, и хозяйки перекликаются из окон через тесные улицы, и под парковой лестницей петляет по лугу любимый мною с детства, мелководный Ильм? Что с матушкой, с сестрой Магдой — она должна родить в начале мая? Не гниют ли их обугленные трупы под обломками нашего дома на Якобштрассе после визита какой-нибудь заблудившейся «летающей крепости»? Да, я хотел спросить себя обо всем этом, но не осмелился. Если бы эти губы принялись вещать о родных мне местах и людях, я бы, кажется, сошел с ума…