Шрифт:
Ей предстоит умереть.
Нет!
Она завизжала опять – без всякой цели, не для того, чтобы быть услышанной, но визгом живого существа, протестующего против смерти.
Ее подняло на гребень новой волны, и она увидела, что судно рядом, совсем близко, но что-то изменилось.
Оно было неподвижно, оно остановилось. Девушка не слышала шума двигателя.
Скользя во впадину, она услышала голос – отец кричал в рупор:
– Кэтрин, ты слышишь меня? Мы не можем тебя увидеть, но мы выключили двигатель, мы выключили все остальное оборудование и сейчас сможем услышать тебя. Слышишь? Как только я замолчу, завизжи изо всех сил, о'кей?.. Кричи!
В ее мозгу пронеслось: «Он назвал меня Кэтрин».
Она завизжала.
Тварь находилась в ста футах от поверхности. Она парила в толще воды, давая своим чувствам возможность собрать информацию.
Пульсация наверху прекратилась, но на поверхности было какое-то волнение, там двигалось что-то небольшое.
Живое существо.
Тварь начала медленно подниматься.
– Я слышу тебя, Кэтрин! Кричи еще! Еще!
Она завизжала опять, ее голос стал скрипучим и не таким громким, но она собрала все силы и заставила себя визжать снова и снова.
Волна подхватила ее, и с вершины девушка увидела, как к ней направляется луч прожектора. Она молилась о том, чтобы не спуститься с гребня волны до того, как луч обнаружит ее, но уже скользила вниз, вниз. Она замахала руками. Луч не попадет на нее!
В последний момент луч поймал поднятые руки Кэтрин – она увидела, как он осветил ее сжимающиеся пальцы, перестала размахивать и услышала голос, прокричавший в рупор:
– Мы увидели тебя.
Тогда она услышала, как вновь заработал двигатель.
Пульсация возникла вновь... ближе, более четко, она двигалась вперед, к небольшому живому существу.
Чувствуя возбуждение, тварь поднялась выше, ее цвет изменился. Не голод взбудоражил ее, не чувство предстоящего сражения, но простое желание убить.
Она начала ощущать волнение моря – она поднималась все ближе к поверхности.
Кэтрин поднялась на гребень волны, и свет прожектора ударил ей прямо в лицо и ослепил ее. Но судно было здесь, рядом, девушка ощущала ритм работы двигателя, улавливала запах выхлопных газов.
Что-то плеснулось около нее, что-то большое, она почувствовала, как рука обвила ее талию, и услышала голос:
– Я поймал тебя... все в порядке... все о'кей.
Тимми. Она обняла брата и почувствовала, что ее тянут вверх, ее рука коснулась борта судна.
Оно находилось здесь, это живое существо, оно барахталось прямо вверху.
Раненое животное.
Добыча.
Больше чем добыча.
Пища.
Тварь вобрала воду в полость своего тела, выбросила ее через воронку в животе и пулей рванулась наверх.
Чьи-то руки схватили Кэтрин и потянули так сильно, что ей показалось, будто предплечья могут вырваться из суставов, а потом она оказалась в объятиях отца, он крепко прижимал ее к себе и бормотал:
– О милая... о девочка моя... Маффин!
Другие руки вытянули на борт Тима, и он, кашляя, свалился на палубу.
А потом кто-то спросил:
– Что это за запах?
Она услышала звук включающегося мотора и почувствовала, что судно начало двигаться.
Потом, когда отец нес ее к кормовому люку, она слышала голоса:
– Эй, посмотрите!
– Что?
– Там, в глубине.
– Где?
– Что-то в воде.
– Я ничего не вижу.
– Вон там, прямо.
– Что? Что это такое?
– Не знаю. Что-то.
– Может, просто наш след?
– Нет, не думаю.
– Да ну, чепуха. Мы же нашли Кэтрин. Забудьте об этом.
Пульсация опять затихла, живое существо исчезло с поверхности воды.
Тварь переваливалась на волнах и осматривала воду одним из своих гигантских желто-белых глаз. Она подняла щупальца и провела ими по поверхности. Но ничего не обнаружила. И поэтому опять опустилась в бездну.
Завернутая в одеяла, Кэтрин лежала на своей койке и позволяла отцу поить ее бульоном. Отец плакал и смеялся одновременно, и его рука дрожала так, что в конце концов Кэтрин отобрала у него бульон и выпила его сама.
Эван раздела ее – уже не такая заносчивая и в общем-то очень милая, – вымыла горячей водой и дала один из своих тренировочных костюмов.
Тимми задержался по пути в душ и ничего не сказал, просто нагнулся и поцеловал сестру в лоб.
Дейвид, Питер, дядя Лу, все заходили к Кэтрин и что-нибудь говорили, и не было ни одного снисходительного замечания.