Дарлинг наблюдал, как судно Фрита замедлило ход и остановилось. Он представлял себе: вот Фрит думает, что все в порядке, а потом оглядывается и смотрит на солнце.

– Он будет ждать до утра, – предположил Майк.

– Только не Карл. У него не хватит терпения.

Они задержались еще на несколько минут, дрейфуя у края мелководных рифов.

– Может, ты и прав, – заметил Дарлинг, берясь за дроссельный рычаг.

В этот момент они услышали, как взревел двигатель Фрита.

– Нет, не прав, – проговорил Майк и усмехнулся. Они прислушались к шуму мотора над тихой водой, услышали, как он увеличивал обороты, затем замирал: судно продвигалось вперед и пятилось назад.

– Он нащупывает дорогу, – сказал Дарлинг. – Как слепой.

Через некоторое время они ощутили в ногах легкое содрогание, переданное водой через стальную обшивку «Капера», а затем услышали низкий скрежещущий звук, за которым внезапно последовало завывание двигателя Фрита.

– Он таки напоролся, – подытожил Дарлинг, засмеялся и хлопнул Майка по плечу. – Загнал себя на риф, быстро и основательно.

– Хочешь, чтобы я вызвал полицию? – спросил Майк. – Они могут выслать резиновую лодку.

– Пусть поплавает. Ему будет полезно разрядиться. – Дарлинг развернул судно на запад. – Кроме того, у нас есть дело.

– Какое?

– Поломать ловушки этого ублюдка.

– Он сообщит о нас в полицию, – возразил Майк. Затем задумался. – Нет, наверно, теперь он не сделает этого.

К тому времени когда Дарлинг обогнул мыс при входе в Мангровую бухту, синева неба начала быстро сменяться фиолетовым оттенком и уходящее солнце окрасило облака на западе в оранжево-розовый цвет.

Одинокая лампа освещала пристань, а под ней, пришвартованная к свае, стояла белая двадцатипятифутовая лодка с подвесным мотором. Слово «ПОЛИЦИЯ» было выписано на ее борту синими футовыми буквами.

– Господи, – проговорил Майк, – он уже донес на нас.

– Сомневаюсь, – возразил Дарлинг. – Карл дурак, но он не сумасшедший.

Два молодых полицейских – белый и чернокожий – стояли на пристани, оба одетые в форменные рубашки, шорты и носки до колен. Они наблюдали, как Дарлинг осторожно подвел судно к пристани, и приняли от Майка носовую и кормовую чалки.

Дарлинг был знаком с этими полицейскими, у него с ними не возникало недоразумений – не больше, чем со всей морской полицией, которую он считал плохо обученной, перегруженной и не имеющей достаточно снаряжения. Эту пару он брал с собой в море в их выходные дни и помогал научиться понимать рифы, показывал более короткие проходы к немногим глубоководным каналам, ведущим к Бермудским островам и от них.

Тем не менее он предпочел оставаться на ходовом мостике, интуитивно чувствуя, что высота придает ему вес в их глазах.

Он оперся о перила, поднял палец в приветствии и поздоровался:

– Колин... Барнет...

– Хей, Вип, – проговорил Колин, белый полицейский.

Барнет спросил:

– Можно подняться на борт?

– Валяйте, – согласился Дарлинг. – Что привело вас сюда так поздно, ребята?

– Слышали, ты нашел плот, – сказал Барнет.

– Довольно точно.

Барнет поднялся на судно и указал на плот, лежащий поперек кокпита:

– Это он?

– Да, это он.

Барнет посветил фонариком на плот и нагнулся к нему.

– Господи, да от него воняет.

Колин не двинулся с места и нерешительно произнес:

– Вип, нам придется забрать его.

Дарлинг помолчал.

– А почему? Кто-нибудь предъявил на него права?

– Нет... не совсем так.

– Тогда он мой, разве нет? Основной закон по спасению имущества: тот, кто нашел, оставляет себе.

– Да... – Казалось, что Колин чувствует неловкость. Он не поднимал глаз от своих ног. – Но не на этот раз.

– Значит, так. – Дарлинг пережидал, ощущая муть гнева и стараясь подавить ее. – Что же это значит?

– Доктор Сент-Джон, – сказал Колин. – Он хочет забрать его.

– Доктор Сент-Джон. – Теперь Дарлинг понял, что непременно проиграет, а его вспыльчивость возьмет верх. – Понимаю.

Лайам Сент-Джон был одним из немногих людей на Бермудах, которых Дарлинг удостаивал своего отвращения. Ирландский иммигрант второго поколения, он учился в школе в Монтане и окончил какое-то штампующее дипломы заведение, которое наградило его докторской степенью. Никто не знал, в какой именно области науки была эта докторская степень, а сам Сент-Джон никогда об этом не говорил. Все, что жители знали наверняка, так это то, что, уезжая с Бермуд, маленький Лайам произносил свое имя как Сент-Джон, а вернувшись, стал произносить (и требовал этого от других) как СИНджин.