Вся троица несколько секунд пялится на него в молчании. Затем головорез произносит:

— Правда? Ты пожертвуешь другими аистятами, чтобы спасти собственную шкуру?

Старки кивает, ни секунды не колеблясь.

— А что непонятного? Без меня им не выжить. Они нуждаются во мне больше, чем друг в друге.

И снова воцаряется тяжелое молчание, пока бандиты обдумывают его предложение. Жаль Старки не может как следует разглядеть их глаза. И неплохо было бы увидеть выражение на физиономиях, скрытых балаклавами.

— И сколько же ты нам дашь? — спрашивает второй бандит, вернее бандитка, все тем же бесцветным шепотом.

— А сколько вам надо? — Старки выдавливает улыбку. — Десять процентов хватит? Ну, вроде как десятина. Точно, они станут нашими десятинами!

Старки чувствует — дело сдвинулось. Что же касается логистики, ее они разработают позже. Главное вырваться, а там видно будет. С последствиями всегда можно управиться, если не так, то иначе. Сначала надо сбежать.

— И ты сможешь так с ними поступить? — говорит третий. В его шепоте пробиваются едва заметные округлые интонации. Голос кажется Старки смутно знакомым, но узнавание маячит где-то на задворках ума, так что он пока не отдает себе в нем отчета.

— Смогу, потому что это правильно! — веско произносит он. — Идея войны превыше любого из ее солдат. А я и есть идея! — Он отводит взгляд в сторону. — Но вам этого не понять.

Женщина, которая до этого только шептала, внезапно говорит во весь голос:

— Мы понимаем гораздо больше, чем ты думаешь!

Старки узнает ее еще до того, как она срывает с себя маску.

— Бэм?!

Та поворачивается к третьему:

— Ну что, Дживан, все ясно?

Дживан тоже стаскивает балаклаву и отвечает, продолжая крутить в пальцах непонятный маленький предмет:

— Да, все ясно.

Его предали! Постепенно, по мере укоренения в мозгу Старки этой мысли, страх его уступает место злобе. Он натягивает веревки. Ему, конечно, удастся в конце концов избавиться от пут, но это займет некоторое время. А времени у него нет! Ему надо высвободиться сейчас, чтобы разорвать изменников в мелкие клочья.

— Его надо убить! — восклицает мужик, меряя шагами поляну за спинами бывших соратников Старки. — Будь у меня мои садовые ножницы, я воткнул бы их ему прямо в сердце!

Но, очевидно, ни у одного из присутствующих не хватает ни духу, ни желания забрать у Старки жизнь. Эта их слабость — его спасение.

— Хватит убийств, — говорит Бэм. — Иди в машину, жди там. Мы придем через минуту.

— Что это еще за клоун? — осведомляется Старки.

— Этот «клоун» — главный садовник в лагере «Лошадиный Ручей», — отвечает Дживан. — Ты взорвал его квартиру вместе с его женой. Скажи спасибо, что он сходу не выбил тебе мозги.

Старки поворачивается к Бэм, сообразив, что они все еще в процессе переговоров, впрочем, принявших сейчас несколько иной характер.

— Бэм, давай поговорим. Твоя позиция понятна, так что давай поговорим.

— Говорить буду я, — чеканит она, — а ты будешь слушать.

Бэм спокойна. Чересчур спокойна, на взгляд Старки. Ему гораздо больше нравилось, когда она выходила из себя. Взбешенным человеком управлять легко — требуется лишь подтолкнуть его в нужную тебе сторону. Но холодное спокойствие — как тефлон. Любые слова Старки соскользнут с него, не оставив следа.

— Ты должен исчезнуть, Мейсон Старки, — продолжает Бэм. — Мне наплевать, куда ты уберешься, просто покажи нам фокус с полным исчезновением. Ты не убьешь десятин в лагере «Мышиный Обрыв». Ты никогда больше не нападешь ни на какой другой заготовительный лагерь. Никогда не будешь бороться за другое какое-нибудь «дело», а самое главное — держись подальше от Аистиного батальона, с этого момента и до конца времен. Или, по крайней мере, до конца твоей жалкой жизни.

Старки смотрит на нее волком.

— С чего ты взяла, что я тебе подчинюсь?

— А вот с чего. — Она поворачивается к Дживану, все еще теребящему в пальцах вещь, которую Старки принял за оружие. Это вовсе не оружие; это маленькое записывающее устройство. Дживан нажимает на кнопку, над приборчиком возникает голограмма — миниатюрная версия поляны, на которой они находятся, в высоком разрешении, чистая и четкая, как реальная. Старки видит и слышит себя самого:

«Если вы меня отпустите, я обязуюсь обеспечивать вас расплетами для продажи в Да-Зей. Они подкидыши, сбежавшие от расплетения, так что их никто не хватится».

Старки не в силах сдержать ярость. Он крутится, выворачивается, сломанные ребра отзываются дикой болью. Он почти вывихивает себе плечо, лишь бы освободиться от пут.

— Ах ты с-сука! Ты вынудила меня сказать это! Ты заставила меня заключить договор!

Но Бэм хранит «тефлоновое» спокойствие.

— Никто тебя ни к чему не принуждал, Мейсон. Мы всего лишь дали тебе веревку, а уж повесился на ней ты сам.

Дживан гогочет:

— Здорово! «Повесился сам»!

— И если ты опять вынырнешь на поверхность, — продолжает Бэм, — мы покажем аистятам эту запись. Не только нашим — всем аистятам в широком мире. И тогда вместо спасителя они увидят тебя таким, какой ты на самом деле: эгоист и маньяк, заботящийся только о себе.