– - Так и так, -- говорю, -- пан воевода мой послал меня сейчас за паном Бучинским. Пропусти-ка.

– - Никак, -- говорит, -- невозможно: не велено.

– - Что за вздор! Я же, -- говорю, -- очень хорошо знаю, с кем он здесь и зачем.

– - Знаешь?

– - Еще бы не знать, коли за этим же делом послан.

– - Так... Ну, погоди, говорит, тут; а я дежурного послушника вызову.

Вызвал дежурного; переспросил меня и тот, головой помотал, однако ж наверх провел, в приемную. "Пойду, -- говорит, -- доложу пану Бучинскому". Пошел он докладывать; а я не промах, -- тихомолком вслед. Дошли мы этак до самой молельни иезуитской. Стал он шептаться с приставленным тут у дверей другим послушником; а я, прижавшись в уголок, от слова до слова все и подслушал. Да что узнал тут -- и, Боже мой!

– - Что же такое?
– - спросил Курбский, у которого, в чаяньи чего-то недоброго, дух захватило.

Балцер Зидек полез в карман за своей черепаховой табакеркой и, щелкнув ее по крышке, предложил табаку молодому князю:

– - Не прикажете ли?

– - Нет, благодарю... Так что же вы узнали? Говорите скорее!

Шут, не спеша, набил себе табаком сперва одну ноздрю, потом другую и языком причмокнул.

– - Что узнал! М-да... для всякого простого человека новость эта дуката стоит, а ваша княжеская милость, я знаю, не поскупится и на пяток дукатов.

Курбский, не прекословя, достал кошелек и вручил шуту требуемую сумму.

– - Вот это по-княжески!
– - сказал Балцер Зидек, пряча деньги.
– - В молельне-то, оказалось, исповедывался у папского нунция, причащался да миропомазан был по римскому обряду тот самый седобородый старик, что пришел туда с паном Бучинским...

– - Ты лжешь, бездельник!
– - вспылил Курбский и железной пятерней своей схватил шута за горло с такою силой, что тот посинел и захрипел.

Тотчас же, впрочем, опомнясь, богатырь наш устыдился уже своего грубого насилия и разжал пальцы. Балцер Зидек, болезненно морщась, стал растирать себе рукою шею.

– - Экие рученьки у вашей чести... Чуть не задушили ведь, как собаку...

– - Потому что вы, Балцер, как собака, лаете на всякого...
– - сдержаннее проговорил Курбский.

– - Лаю? Разве я кого по имени назвал вам?

– - Не называли, но разумели, я знаю, царевича Димитрия.

– - А коли знаете, так, стало быть, сами же того ожидали от него. Нет дыму без огня. За что же обижать-то бедного шута?

– - Ну, не сердитесь, Балцер. Очень уж горько мне было слышать... Но кручина у меня не эта одна: есть и другая.

– - А звать-то ее как? Не княжной ли Крупской?

– - Да вы, Балцер, узнали еще и про нее что-нибудь?
– - с беспокойством приступил к шуту Курбский.

– - Узнал... Но ведь ваша милость совсем, пожалуй, задушите?

– - Не трону!

– - И лжецом не обзовете?

– - Не обзову.

– - Ах, да!
– - вздохнул с соболезнованием Балцер Зидек.
– - Эти патеры -- бедовый народ: ни другим, ни себе! Ровно через три дня княжны Крупской не будет -- будет Христова невеста.

– - Через три дня! Это верно?

– - Чего вернее: от самой старухи-мамки нынче сведал.

– - Что мне делать, Господи? Что мне делать!

– - А попросту, не говоря дурного слова, ее выкрасть.

Курбский даже вздрогнул; шут словно прочел в душе его.

– - Легко сказать: "выкрасть!" -- промолвил он.
– - Да как? Где взять в такое короткое время надежных пособников?

– - А Балцер Зидек на что же! Балцер Зидек вам всю штуку оборудует. Нынче же еще повидаю мамку. Угодно князю?

– - Ничего, кажется, более не остается... Повидайте. Я вас благодарностью моей не забуду.

– - А задаточек?

С подобострастным поклоном принял балясник задаток; но когда Курбский, кивнув ему, первый удалился, он начал опять усиленно растирать себе горло и злобно глянул вслед уходящему:

– - Чтобы у тебя рука отсохла, еретик проклятый! "Я, -- говорит, -- вас благодарностью моей не забуду". И я тебе, сударик мой, этого не забуду!

Глава сороковая

БАННИТ

Триста лет тому назад даже столичные города в ночную пору погружались в мирный сон, и разве какой-нибудь запоздалый гуляка недопетой песней нарушал порой всеобщую тишину. Краков в описываемое время, несмотря на ряд дневных празднеств в честь московского царевича, не составлял в этом отношении исключения. Такое безлюдье, как и полное отсутствие уличных фонарей, значительно облегчало Курбскому его отважную попытку выкрасть сестру свою из дома матери. Природа на этот раз ему также благоприятствовала: ночь выдалась безлунная и довольно бурная. Ветер бушевал по крутым черепичным кровлям, стучал ставнями, завывал в печных трубах.