Шрифт:
– - А ты теперь тоже католик?
– - выговорила она.
– - Нет, я по-прежнему верен восточной церкви...
– - Так отойди же от меня! Или нет, я сама уйду. Она опустила "квеф", приподнялась и хотела удалиться. Брат заступил ей дорогу.
– - Дорогая моя! Сестрица моя милая! Выслушай брата... Ведь нам с тобой, по всей видимости, никогда уже на веку не встретиться. Кроме матушки, у нас с тобой был и родитель. Если он, живя меж католиков, до глубокой старости, до последнего издыхания упорно держался восточной церкви, то...
– - Молчи! Не смей говорить мне ничего против нашей святой римской церкви!
– - запальчиво прервала его княжна Марина.
– - Ты забываешь, что ты в костеле, что всякое слово здесь против нашей веры -- богохульство!
– - Не буду, сестрица. Отыскал я тебя вовсе не с тем, чтобы отвратить тебя от твоей веры. Оба же мы молимся тому же Создателю, а как молимся, лишь бы молились истово, без утайки -- для Него, Отца нашего Небесного, все одно: все мы -- его дети. Узнал я, вишь, что отдают тебя в монастырь, и должен был спросить: не неволят ли тебя?
Княжна Марина со вздохом отвернулась и медлила с ответом.
– - Значит, неволят!
– - воскликнул Курбский.
– - Я этого не допущу!
– - Ты?
– - недоверчиво промолвила сестра и горько улыбнулась.
– - Тебя, баннита, матушка просто в дом не впустит, а узнает брат Николай -- помилуй тебя Бог!
– - Баннит я еще, правда, сестрица; но банницию с меня не нынче-завтра снимут: я здесь, в Кракове, не сам по себе, а с московским царевичем, при котором состою самым близким человеком.
– - Да сам-то царевич кто такой? Слышала я...
– - Теперь, милая, я попрошу тебя замолчать!
– - решительно перебил ее брат.
– - Я признаю его за царского сына и не дозволю против нею ни полуслова. Довольно с тебя, что он прибыл в Краков с согласия короля Сигизмунда, что король готов принять его и не отказывает ему в своей поддержке. Ты понимаешь, значит, что через своего царевича я мог бы многое для тебя сделать. Откройся мне: за что родные на тебя так осерчали, что осудили тебя на вечное заточение?
Нести горе свое одной стало молодой княжне, видно, невмоготу: с чувством непритворной благодарности глянула она в глаза брата и, как бы стыдясь предстоящего признания, тотчас снова потупилась.
– - Неохота мне трогать память нашего покойного родителя, -- тихо начала она.
– - По его ли вине, нет ли, польская корона всегда, еще и при его жизни, была, как ты знаешь конечно, против нашей полурусской семьи; с кончиной же его мы при дворе совсем в немилость впали.
– - Потому что мама не исполнила всего, как бы следовало, что было прямо предписано ей в завещании мужа!
– - подхватил Курбский.
– - Будь так. Но если она кой-кому из служилых людей не отдала завещанной доли...
– - Или просто силой отняла у многих то, что пожаловал им батюшка еще при жизни своей...
– - Ну, полно, брат Михал. Нам, детям, судить родителей своих негоже. Мама делала это все ведь только для нас...
– - То есть, для брата нашего Николая, но никак уж не для меня, да и не для тебя: зачем бы ей отдавать тебя в монастырь? Ну, да Бог ей судья! Прости, сестрица; говори дальше.
Из рассказа сестры Курбский узнал следующее: если при короле Стефане Баторие семье их, как пришлой, жилось трудно, то Сигизмунд III еще пуще теснил их, отнимал у их матушки, княгини, под разными предлогами для своих фаворитов сперва мелкие местности, а потом и крупные. Года четыре назад, по декрету королевскому, в Ковель, родовой их город, был прислан шляхтич Щасный Дремлик с требованием добровольно очистить их замок для Андрея Фирлея, зятя первой жены князя Андрея Михайловича Курбского, Марии Голшанской, которому литовские сенаторы присудили Ковель. Накануне, однако, еще прибытия Дремлика, к ничего не чаявшим Курбским нагрянули глухою ночью гайдуки Фирлея, перебили, переранили всю их стражу и прислугу и принялись грабить замок. На утро явился Щасный Дремлик, как раз еще вовремя, чтобы защитить княгиню с детьми от грабителей, которые готовы были выгнать их на большую дорогу. Строго наказав самовольников, он вежливо попросил Курбских уступить замок "законному" новому владельцу, Фирлею, и тем ничего не оставалось, как покориться необходимости. Они собрались к давнишней подруге княгини, пани Доротее Фаличевской, в село ее Перевалы. Но при этом княгиня, оставаясь при убеждении, что паны сенаторы ее кругом обидели, и что Ковель по-прежнему ее собственность, тайком вывезла оттуда с собой все драгоценное оружие, дорогую церковную утварь и разное другое добро. Этого Щасный Дремлик не мог уже попустить, нагнал их на дороге, отобрал все увезенное, а самое княгиню взял под стражу. Только когда пани Фаличевская представила заклад в 100 ООО злотых, он нашел возможным отпустить княгиню к подруге на поруки. Но с этого времени княгиня возненавидела Дремлика, как самого заклятого врага, хотя тот исполнял не более как королевский декрет и обходился с ними кротко, почтительно... На этом княжна Марина запнулась и замолкла. Курбский, не сводивший с нее глаз, не мог не заметить, что при имени Щасного Дремлика голос ее звучал иначе.
– - А этот Щасный Дремлик -- бедный шляхтич?
– - спросил он.
– - Да; но душой заправский польский рыцарь...
– - И человек еще молодой?
– - Да... не старый...
– - А собой-то каков? Пригож?
– - Право, не знаю...
Но ответ девушки был так нерешителен, румянец так внезапно залил ее бледное до тех пор лицо, что у брата не могло оставаться сомнений...
– - Не возьми во гнев, милая моя, -- сказал он, -- но ты, я вижу, очень хорошо знаешь, каков из себя этот Щасный Дремлик: лучше, пригожей его для тебя нет человека в Божьем мире. Ведь правда?
Молодая княжна боролась еще минутку с природной стыдливостью, затем чуть слышно прошептала:
– - Правда...
– - Ну, вот. И сама ты точно также ему в мире всех дороже?
– - Кажется.
– - А мама наша, конечно, слышать об нем не хочет, потому что он простой шляхтич, да еще потому, что обошелся с вами в Ковеле так не "по-рыцарски?"
– - Вот именно; но скажи, брат Михал, на тебя сошлюсь: мог ли он оставить нам то, что было уже не наше?
– - Вестимо, не мог. И из-за него-то, поди, мама так и осерчала на тебя, что отдает тебя в монастырь?