Шрифт:
– - А из-за дочери своей, панны Марины?
– - Знамое дело. Скажу прямо: нужен ему для нее царский венец. А откажись я от нее -- и он для меня, москаля, палец о палец не ударит.
– - Не во гнев молвить твоей царской милости: опостылела она, значит, самому тебе?
Царевич помолчал, потом глубоко вздохнул.
– - Эх, милый ты мой! Совсем она, злодейка, напротив, извела меня...
– - Так зачем же, прости, дело стало? Не русская она, правда, не нашего закона; но ради мужа, коли точно любит, за верой не постоит.
– - "Коли любит!" В этом-то и загвоздка... Слышал, я чай, что ее второй месяц в Самборе уже нет?
– - Сказывали мне, государь: скоро после приезда нашего занемогла, мол, да лекарями к сестре княгине в Жалосцы услана.
– - Так, верно. Но чем занемогла, отчего? Ведаешь ли?
– - Не ведаю, государь.
– - И тебе бы ни словечком не промолвился -- да невмоготу! На другое же утро после того праздника, что задал мне пан воевода и где ты, бедняга, так поплатился, с дочкой его что-то совсем неладное учини-лося, словно кто обошел ее. Не то, чтобы хворь какая лютая напала на нее, нет; но девичью резвость с нее разом как ветром свеяло, головушку повесила, из очей ясных свет выкатился... И отвезли ее тут к Вишневецким -- другим-де воздухом подышать. Да и точно воздуху не хватало ей...
– - Прости государь, в толк не возьму.
– - Сам я тоже спервоначалу уразуметь не мог, уныло продолжал Димитрий.
– - Да затейник этот, шут Балцер Зидек, глаза мне открыл: рассказал такую притчу...
– - И денег при этом выклянчил?
– - А ты-то, Михайло Андреич, почем знаешь?
– - На себе изведал.
– - Да, сребролюбец! Но притча его все же как бы на правду похожа. За голубкой-де, говорил он, гнался могуч орел: откуда ни возьмись тут ясен сокол, из-под когтей орлиных унес ее... А кому ж и быть тем соколом, как не пану Тарло? Все кружился около моей голубки, доколе крыл ему не обкарнали. Устыдился он, укрылся от всех очей. А она с того же часу стосковалася: унес он, знать, сердце девичье!
– - Нет, царевич, догадка твоя (не в зазор молвить) не на одну ножку -- на обе хромает. Буде этот пан Тарло точно люб ей, статочное ли дело, чтобы она в беде покинула его? Хоть не видела б, да с порога его не сходила б, чтобы ежедневно, ежечасно знать, каково-то ему, бедному. Она ж, словно ей и горя мало, живет себе за тридевять земель, и ни слуху от нее, ни духу. Это ль любовь верная, горячая?
– - Да что же тогда было с ней? По ком она горюет?
– - Во всяком разе не по пане Тарло. И горюет ли еще, полно? Мне же, государь, сдается совсем иное.
– - Что же?
– - Ведь она, как ни есть, ляхитка...
– - Ну?
– - В иезуитской тоже школе побывала: хитрости-мудрости ее не учить стать. Видит, что сухоту навела на сердце орлиное, и у самой в жилах кровь, не вода; любовь -- пожар: загорится -- не потушишь. Да у орла-то крылья еще подпешены, нету полета орлиного. Вернее, стало, у моря погодку ждать: взлетит он в поднебесье -- ладно: с собой голубку орлицей унесет; не взлетит -- просим не прогневаться: голубка и соколом не побрезгает.
Димитрий немного ободрился и в волненьи зашагал по комнате.
– - Дай Бог, Михайло Андреич, чтобы догадка твоя верна была... Такая, я тебе скажу, присуха напала, что просто жизнь не в жизнь! Без брачного венца с ней не надо мне и царского венца!
– - А ей без царского венца к брачному проку нет!
– - Досказал Курбский.
– - Как, значит, ни раскидывай, а первым делом тебе, государь, надо заручиться царским венцом.
– - Легко сказать! Ни от короля, ни от шляхты, сам видишь, помоги не жди. Остается одна, последняя сила земная, недобрая, правда...
– - Иезуиты?
– - догадался Курбский.
– - Берегись их, царевич! Баламуты эти, коли захотят, точно, вознесут всякого, возвеличут; захотят -- втянут в беду неизбывную.
– - Но они, сам ты говоришь, все могут: и короля-то обойдут, окрутят, и шляхту...
– - И тебя самого, государь!
– - Меня? Да что им от меня?
– - Через тебя они дорожку себе на Русь проторят.
– - Ну, проторят, нет ли -- это еще вилами по воде писано. Что вперед загадывать? А в них, повторяю тебе, вся сила! Покуда мое дело ни шагу, можно сказать, не двинулось; а почему? Потому что я силы той сторонился. Не даром же и патер этот Сераковский все около меня ходит да бродит, словно поджидает только случая...
– - Ну, вот, вот! Как волк, чует уже поживу. Берегись его, право!
Димитрий через плечо оглянулся на своего друга и самонадеянно, гордо усмехнулся.
– - А я ему, мнишь ты, в руки так вот и дамся? Лукавец он, верно, какого поискать; но колебать православие мое доселе не пытался. А попытается -- так разумом я тоже не совсем плох: погодим еще, кто кого перелукавит.
Горько было Курбскому слушать такие речи царевича; но возражать было уже бесполезно: в иезуитах Димитрий видел теперь единственную свою надежную опору, а при упрямстве своем он, конечно, не отказался бы от принятого раз решения.