– - Дайте его сюда, Балцер!
– - отрывисто сказал Курбский, которому было невыносимо видеть Марусин перстень на руке балясника.

– - Извольте, ваша милость! Еврея-то я уломал-таки: отдает за пятьдесят дукатов.

– - И это для меня, признаться, много.

– - Рассрочит! Покуда ваша милость надумаетесь, он вас не будет тревожить. Прошу прощенья: меня звали.

И с тою же поспешностью Балцер Зидек скрылся из комнаты, оставив заманчивый перстень в руках молодого князя. А Курбский? Первым побуждением его было -- крикнуть назад шута; но голос у него замер в горле. С какою-то скорбною радостью стал он разглядывать перстень.

"Что за прелесть! Надо возвратить Марусе, непременно возвращу. Но через кого? Случай найдется. А до времени..."

Он расстегнул у себя ворот, достал тельный крест с образком своего ангела и, сам перед собой краснея, на одной цепочке с образком прицепил "заповедный" перстень.

Глава тридцать пятая

В КОМ СИЛА

– - Да ты, князь Михайло, совсем, я вижу, молодец-молодцом!
– - сказал царевич, возвратившись опять из многодневной отлучки.
– - Из лица только маленько еще бледен. Поправляйся, поправляйся, -- пора; ты мне более чем когда-либо нужен.

На вопрос Курбского: как он доволен своим объездом воеводства и поездкой в Варшаву, Димитрий немного замялся: потом нехотя отозвался, что принимали-то его паны вообще радушно, даже пышно, "чисто по-польски..." Но раздумчивый, озабоченный вид его показывал, что ожидал он еще чего-то иного.

– - Да тебе же, государь, посулили, что они все горой как один человек, станут за тебя на сейме?
– - прямо поставил уже вопрос Курбский.

– - Сулить-то сулили...

– - А на поверку-то не то выходит?

Царевич взял друга своего за руку и усадил его на диван рядом с собою.

– - До сегодня, Михайло Андреич, жалеючи тебя, больного, я не хотел тебя своими делами тревожить: не расхворался бы еще пуще...

– - Да ведь я же, государь, сам видишь, все равно, что здоров.

– - Вот потому-то мне и охота бы теперь побеседовать с тобой душевно. Хоть и с высокими людьми я вожусь тут, а опричь одного тебя, у меня здесь нету доселе (что греха таить!) ни единого истинного доброжелателя. У всех у них одно лишь на уме: покорыстоваться от меня, будущего царя московского. Ты же -- человек совсем верный, тайны никакой не выдашь...

– - Сроду этого не делывал! Всякая тайна у меня в груди, что искра в кремне, скрыта.

– - Знаю. А ты же человек рассудливый, смышленый: пособишь мне, может, думы мои избыть. Считаться мне надо, изволишь видеть, в особину и с королем-то в Кракове, и с сеймом польским, и с братьями-иезуитами. Король Сигизмунд, как ведомо тебе, родом королевич свейский; ему куда хотелось бы свей-скую корону сохранить за собой да за юным сыном своим Владиславом; но дядя его, Карл, норовит утянуть ее, и идет у них ныне бой смертный в Ливонии: чья возьмет.

– - А ливонцам-то в чужом пиру похмелье?
– - вставил Курбский.
– - Паны дерутся, а у хлопцев чубы трясутся.

– - Судьба, значит. Да что нам до ливонцев! Кто их ведает: за кого они! Доселе же счастье ратное клонилось более к полякам: великий гетман коронный, Замойский, бывалый, старый вояка, поотобрал у свейцев всякие города ливонские: и Вольмар-то, и Феллин, и Белый камень (Вейсенштейн); а гетман литовский Ходкевич месяц назад штурмом взял последний оплот их -- Юрьев (Дерпт). Все бы, кажись, ладно, да сам Сигизмунд этот себе и народу своему враг: спознался, хороводится, вишь, с колдунами заморскими, алхимиками, что железо да медь в золото претворяют -- и уходит у него подлинное золото в трубу паром! Паче же того, слышь, гульба его одолела: до всяких затей придворных, потех рыцарских зело падок; на дело-то свое государево не удосужится, а по пустякам, на ветер, что пыль, казну свою королевскую пускает! Глядь, на рать-то в Ливонии и гроша медного уже неоткуда взять; и ропщет рать, не покорствуют гетманы. А тут еще намедни на большом сейме варшавском отрешил старца Замойского, произвел в великие маршалы коронные прихвостня своего Мышкоского; ну, и замешалось все, прахом пошло!.. Сколько их теперь от него отшатнулося!.. Довелось мне побывать на этаком малом их сейме. Что у шляхты этой там деется! Все как есть врозь: кто за кого, кто за что; ни ладу, ни толку; слушаться никому не в охоту, а в региментари, в гетманы всякий метит.

– - Но отчего эти сеймики у них такую силу взяли?

– - На то Речь Посполитая! Ведь король-то здешний без воли сейма ни единого ратника в поле не поставит, ни единой подати не наложит, не отменит. Намекал мне по тайности хозяин наш Мнишек про короля Сигизмунда, что не прочь бы он, пожалуй, и руку мне подать противу Годунова; как воссел бы я на царство, так пособил бы ему в свой черед осилить свейцев; долг платежом красен. Да и с Русью-то нашей московской на двадцать лет, вишь, крепкий мир у них слажен, и сейм вряд ли соизволит ныне же идти на Годунова. А тут и с Ливонией еще не порешили. Где ж им для меня рати, денег взять?

– - Была б охота -- все найдется!
– - с уверенностью сказал Курбский.
– - Нагляделся я, чай, как живут они здесь; всякий шляхтич -- маленький воевода, а воево-Да -- тот же круль польский. Так у них ли деньгам не найтись? А что до рати, то только клич кликнуть; всякий шляхтич -- рыцарь, всякий себе, коли нужно, хоругвь ратников наберет. Была б охота, государь: "Хочу" -- половина "могу".

– - То-то вот и есть!
– - промолвил Димитрий, и в голосе его послышалась затаенная горечь.
– - Сам Мнишек, пожалуй, все для меня сделает -- не из-за меня, конечно: что ему в русском царевиче?