– - Что я скажу, государь? Пригожица, чаровница, но...

– - Но что?

– - Но... полячка!

– - Что ж из того?

– - Привередница; как мысли ее вызнать? И не нашего закона.

– - Ну, закон законом, и коли на то уж пошло...

Спохватившись, что, пожалуй, сказал лишнее, царевич не договорил и махнул рукой гайдуку:

– - Ступай теперь, Михайло. Чай, шибко притомился тоже? Сон клонит? Я еще помолюсь Богу, а там один уже лягу.

И он опустился на колени перед образом Божьей Матери, подаренным ему князем Адамом Вишневецким и взятым им с собой в дорогу из Вишневца. С четверть часа еще после того Михайло мог слышать из соседнего покоя, как царевич истово молился: клал поклоны и призывал на себя благодать Божию.

Часть вторая

ТЕРНОВЫЙ ВЕНЕЦ

Глава четырнадцатая

ДЕНЬ ВИШНЕВЕЦКИХ

Опочивальня царевича помещалась около одной из угловых башен замка, и окна ее выходили на главный двор. Димитрий, как оказалось, был очень наблюдателен: когда он встал на другое утро, то, одеваясь, не отходил от открытого окна. Отрывочные замечания, которые делал он Михайле, свидетельствовали, что ничего из происходящего на дворе не ускользало от его внимания.

Тут под порталом парадного крыльца показался сам владелец замка, в сопровождении дежурного маршалка. Позади обоих высилась могучая фигура саженного, усатого гайдука, вооруженного нагайкой. Оглядев орлиным взором двор, Вишневецкий вдруг грозно приосанился и величественным жестом указал гайдуку на середину двора. В два прыжка был гайдук на указанном месте и поднял с земли арбузную корку. По зычному окрику светлейшего, со всех концов двора бросилась к нему теперь стремглав с непокрытыми головами дворовая челядь. После краткого допроса, двое из дворовых, ответственные, должно быть, на этот день в чистоте двора, преклонили один за другим спину перед княжеским гайдуком, который отсчитал каждому нагайкой по два десятка "горячих". Сделав еще отеческое внушение остальным, князь Константин, сопутствуемый маршалком и гайдуком, величаво направился к внутренним воротам на задний двор.

Едва лишь князь пропал из виду, как из-за угла соседней башни со злорадным смехом выскочил Юшка.

– - А! Да я ведь еще не рассчитался с этим малым!
– - сказал царевич и окликнул Юшку.

Того так и передернуло: он готов был, казалось, пойти наутек: но, сообразив, видно, что он узнан и делать нечего, отвесил Димитрию земной поклон и осклабился до ушей.

– - Подобру, поздорову ли, надежа-государь? Что прикажешь низкому смерду твоему?

– - Поди-ка сюда.

– - Мигом, батюшка-государь!

Минуту спустя он стоял уже перед царевичем в его опочивальне с полусмиренным, полунахальным видом.

– - Я не отблагодарил тебя еще за твое правдивое показание, -- сказал Димитрий, подавая ему несколько дукатов.

Юшка жадно принял деньги, шумно пал ниц перед дарителем и припал губами к его сапогу.

– - Кормилец ты наш!

Царевич отдернул ногу и отступил на шаг.

– - Ты совсем никак ополячился, -- промолвил он, -- падаешь до ног, хоть сам и русский?

– - Чье кушаю, того и слушаю, надежа-государь, -- бойко отвечал шустрый малый, поспешно опять приподнимаясь с полу.

– - Но чего ты сейчас вот тулялся тут за углом?

– - Да как же, родимый, не туляться, коли меч над головой?

– - Так другим, стало, за тебя досталось?

– - Не то чтобы: не мое нынче дело то было за двором смотреть.

– - Но ты, сам, поди, арбузную корку подбросил? Юшка самодовольно усмехнулся, обнажая снова свои красные десна и острые хищные зубы.

– - А чего ж они, дурни, не доглядели? Но ты, батюшка, меня же не выдашь?

Царевич свысока только покосился на него и спросил в свой черед:

– - Что, князь Константин, каждый день обходит так замок?

– - С нагайкой-то? Каждый день, государь, в урочный час, как пить дать! Такой уж обиход, значит. Не мирволить же черному люду? Чу! Слышишь рев-то?

Откуда-то издалека, с задворков, в самом деле долетали болезненные вопли.

– - Это на конюшне, -- объяснил, лукаво подмигивая, Юшка.
– - Здорово, знать, опять кому из конюхов перепало! А вон и княгинюшка наша, -- понижая голос, прибавил он.
– - Тоже и-и куда горазда! Распалится гневом -- охулки на руку не положит.

Из бокового флигеля показалась, в обществе дежурной фрейлины, княгиня Урсула с бревиарием (молитвенником) в руках.

– - Ну, это ты, братец, не дело говоришь, на барыню свою напраслину взводишь!
– - строго заметил Димитрий.

– - Будь я анафема, коли вру.

– - Да не видишь, что ли, что она на молитву идет?

– - На молитву! Что бревиарий-то при ней? Так она ж его до вечера, почитай, из ручек белых не выпустит, а ночью под подушкой держит. Молельня-то княжеская вона где; а светлейшая наша идет, вишь, вон куда -- прямехонько, значит, в девичью.