– - Убрать его с наших глаз и рассчитать по-казацки!

"Рассчитать по-казацки", как было всем хорошо известно, в том числе и самому Михайле, значило отстегать нагайкой. Прежде, однако, чем хлопцы успели исполнить приказание своего господина, дикарь наш выхватил из-за пояса нож и стал в оборонительное положение.

– - Я не дамся живым! Берегись, братцы!

– - Ну, что же? Уберете ли вы его?
– - повторил еще строже Вишневецкий.

– - Не трогать его!
– - раздался тут другой повелительный голос.

Хлопцы раболепно отступили. Перед Михайлой стоял сам царевич Димитрий.

– - Тебя пальцем не тронут: мы не позволим, -- сказал царевич, с особенным ударением на слове "мы", после чего дружелюбно, но решительно отнесся к князю Адаму.
– - Из-за чего вам, любезный князь, так горячиться? Чем собственно этот молодец провинился? Тем, что не дал поглумиться над собой дураку? Да по правде сказать, он обошелся с дурнем еще довольно милостиво: напугал и больше ничего.

Михайло, повторяем, был очень молод и легко поддавался первому порыву. Великодушие, с которым царевич в такую решительную минуту принял его под свою защиту, окончательно склонило нашего героя в его пользу, отогнало у него последние сомнения относительно царского происхождения его защитника.

– - Отродясь я не был еще бит, и, конечно, не дался бы и теперь, -- промолвил он с блещущими глазами.
– - Но твоего доброго словца, царевич, я вовек не забуду!

Сунув нож опять за пояс, он повернулся к шуту Палашке, который, свесив ноги, все еще сидел на кровле крыльца.

– - Что, друже, насиделся? Ну, будет хныкать-то! Прыгай!

Он протянул карлику обе руки. Тот, буравя кулаком в глазу, слезливо отозвался:

– - А не замаешь?

– - Не замаю. Прыгай, что ли!

Поймав его налету, Михайло бережно поставил его на ноги; затем отдал царевичу еще раз глубокий поклон и повернулся, чтобы удалиться в дом. Но шут Ивашко остановил его.

– - Постой, красавчик мой! Не слыхал нешто, что Иван-царевич тебя в дружинники к себе прочит? Что же, Иван-царевич? Какого тебе еще Илью Муромца? Ростом трех сажен, в плечах -- коса сажень, промеж глаз -- калена стрела... Не красна на молодце одежа -- сам собой молодец красен.

Царевич Димитрий, должно быть, привык уже к тому, что карлик переименовал его в сказочные Иваны-царевичи, потому что оставил кличку эту без внимания. Он, видимо, любовался атлетической, статной фигурой дикаря и возобновил допрос.

– - Ты -- русский, говоришь, однако, и по-польски... Какого же ты рода? Откуда появился?

Юливший все время вокруг да около царевича Иосель Мойшельсон, размахивая своей парадной ермолкой, униженно-нахально проскользнул бочком вперед.

– - Пхе! Да он, ваше ясновельможное величество, простой мужик, полещук: сам говорил нам.

– - Так ли, полно?
– - усомнился царевич. Михайло не взглянул даже на еврея.

– - Говорил, да, -- отвечал он царевичу.
– - Но тебя, государь, морочить мне не пристало: язык не повернется. Какого я рода -- не все ли едино? Прошлого у меня нету: я оставил его позади себя и сам уже не помню, не знаю, знать не хочу. Одна родная у меня -- нужда горькая; я -- полешанин и больше ничего. Зовусь же я Михайлой, прозываюсь Безродным.

– - Стало быть, Михайло Безродный? А кто прозвал тебя так?

– - Свои же товарищи-полещане.

– - Но они-то кто такие? Не вольница ли уж разудалая, не станичники ли, подорожники?

Михайло покраснел и нахмурился.

– - Не пытай, государь!
– - промолвил он почти умоляющим тоном.
– - Скажу тебе одно: я доброго кореня отрасль...

– - И души христианской ни одной не сгубил?

– - Ни единой, как Бог свят.

– - Верю. Дружинников у меня покуда еще нет; но они найдутся -- только клич кликнуть. Верный же слуга, свой, русский, мне теперь всего нужнее. Готов ли ты, Михайло, служить мне верой и правдой?

– - Рад душой и телом! Хоть последним слугой...

– - Нет, ты будешь мне первым слугой, первым гайдуком. Подать ему чару вина!

Такая честь, оказанная безвестному бродяге будущим царем московским, возбудила кругом между панами шепот удивления, а между прислугой -- и зависть. Вишневецкий собственноручно долил свой большой золотой кубок и с небрежной снисходительностью протянул его Михайле, после чего подозвал к себе своего гардеробмейстера, толстопузого и чрезвычайно важного на вид старика, и вполголоса отдал ему приказание -- немедля выбрать для нового царского гайдука подходящий наряд.

Полчаса спустя обед пришел к концу, столы были убраны, и княжеская золотая колымага первою подкатила к крыльцу.

– - Где же гайдук мой?
– - спросил, озираясь, царевич.

Иосель Мойшельсон бросился в дом и, к немалой досаде своей, застал здесь, в сенях, разодетого в новый наряд гайдука в разговоре с Рахилью.

– - Да ты, Михайло, загордишься, -- говорила молодая еврейка, -- чураться меня станешь...

– - Я те зачураю!
– - перебил ее подскочивший в это время старик-отец и дернул за руку с такою силой, что девушка отлетела в угол.
– - А тебя, Михайло, царевич зовет. Ходи скорей, ну?