– - Наукам в монастыре вас, стало быть, почти не обучали?
– - спросил царевич, безотчетно посматривая на панну Марину, на розовых устах которой играла затаенная улыбка.

– - Да много ли нам, женщинам, и надо этих ваших мирских наук?
– - с убежденностью отвечала княгиня.
– - Чтение, письмо, четыре правила арифметики -- чего же больше?

Хозяйка говорила с увлечением и таким тоном, который не допускал возражений.

Панна Марина до сих пор позволила себе только однажды мимоходом вмешаться в общий разговор. Но сквозь надетую ею на себя маску "китайской царевны" не то невольно, не то умышленно у нее прорывалась девичья шаловливость: своей фрейлине Брониславе она шепнула что-то такое, от чего та закусила губу; а пану Тарло она лукаво кивнула на Марусю, и самонадеянный щеголь, поняв ее, со снисходительною любезностью начал занимать последнюю, не замечая, что молодая москалька нимало не польщена его вниманием. Непосредственно к царевичу Димитрию панна Марина ни разу не обращалась, но украдкой очень хорошо видела, что он не сводит с нее глаз. Но вот он и сам отнесся к ней.

– - А вы, прекрасная пани, смею спросить, живя в монастыре, так же находили довольство и счастье, как сестрица ваша, в этом однообразном монашеском образе жизни?

Панна Марина смущенно потупилась.

– - Это я не могу сказать...
– - пролепетала она и с милою робостью покосилась на сестру и иезуитов.

– - Почему же?

– - Потому что я была очень грешна.

– - Какие же у вас могли быть грехи? Расскажите, пожалуйста.

– - Я, право, не знаю...
– - нерешительно заговорила молодая панна.
– - За окнами, видите ли, бывало, весна и солнце; птицы щебечут; деревья стучатся зелеными ветками в стекла, будто зовут нас в сад, в поле, на воздух и волю... А мы, девочки, сиди себе в келье, как осужденные, за пяльцами, за белоручным шитьем, не смей головы поднять, спины разогнуть, слова пикнуть. Ну, и зарождаются в голове разные мысли; начинаешь придумывать, как бы напроказить, подурачиться...

– - Но, Марина!..
– - возмутилась княгиня Урсула.

– - Извините, княгиня, -- сказал заинтересованный царевич, -- дайте досказать вашей сестрице.

– - Я же говорила, что я очень грешна, -- почти с сокрушением продолжала панна Марина.
– - Я очень хорошо теперь понимаю, как дурно мы, дети, поступали, когда ночью, чтобы попугать взрослых "сестер", вставали потихоньку с постелей и в простынях, белыми привидениями, разгуливали по коридорам.

– - И другие грехи ваши, пани, были не более тяжки?

– - Чего же еще?..

Глава тринадцатая

VIVAT DEMETRIUS IOANNIS, MONARCHIAE MOSCOVITICAE DOMINUS ЕТ REX!

Ужин шел к концу. В чарах и кубках заискрились бастр и мушкатель.

– - Доргие гости!
– - возгласил хозяин.
– - У меня припасена для вас еще такая коллация (угощение), какой вы верно никогда не едали. Позвать Юшку!
– - приказал он одному из слуг.

Юшка, видно, ждал уже за дверьми и, вбежав в столовую, тут же бухнул в ноги царевичу.

– - Благословен Господь во веки веков, что сподобил узреть опять пресветлых очей твоих, нашего батюшки, царевича русского!
– - вскричал он и подобострастно поднес к губам полу богатого кунтуша царевича.

– - Так ты разве уже видел меня прежде?
– - с радостною недоверчивостью спросил Димитрий.

– - Как не видать, родимый; вон эдаким мальчугой еще знал тебя!
– - говорил Юшка, в умилении утирая глаза.

– - А где?

– - В Угличе, надежа государь; где же больше? С утра до вечера, почитай, играл ты там на царском дворе с жильцами; смотреть на вас с улицы никому ведь невозбранно. Сам-то я тоже тогда подростком еще был; так с теткой своей Анисьей единожды у Орины, кормилицы твоей, в гостях даже побывал, говорил с тобой, государь, а ты меня еще из собственных рук царских пряником печатным пожаловал. Аль не упомнишь?

– - Да, как будто было что-то такое...

– - И где же тебе, царскому сыну, всякого холопа в лицо помнить! А уж я то тебя, кормилец, с места признал. Хошь было тебе в ту пору много что шесть годков, а по росту, пожалуй, и того меньше, но в груди ты был что теперь широк, с лица был точно также темен, волосики на голове тоже щетинкой, да в личике те же бородавочки: одна вон на челе, другая под глазком. Господи, Господи! Благодарю Тебя! Внял Ты мольбе моей!

Широко осенив себя крестом, Юшка несколько раз стукнулся лбом об пол.

– - Ты сразу узнал меня, говоришь ты, -- в видимом возбуждении произнес царевич, -- но не было ли у меня еще особых примет?

– - Как же, государь, были: Орина нам тогда ж их показывала.

– - Какие же то были приметы?

Если уже до сих пор общее внимание присутствующих было сосредоточено на царевиче и Юшке, то теперь можно было расслышать полет мухи.

– - Да одна рученька у тебя была подлиннее другой.

Царевич молча протянул перед собой обе руки: правая рука его, точно, оказалась по меньшей мере на вершок длиннее левой.

– - И еще что же?

– - А на правой же ручке твоей, пониже локтя, было пятнышко родимое, якобы миндалина подгорелая.

Царевич засучил обшлаг правого рукава до локтя: на смуглой, мускулистой руке его, под самым изгибом локтя чернело в самом деле миндалевидное родимое пятно.

– - А-а-а!
– - пронесся единодушный возглас удивления вокруг всего стола; если у кое-кого и была еще тень сомнения в подлинности царевича, то теперь и тень эта, казалось, должна была рассеяться.

– - Roma locuta -- causa finita! (Рим высказался -- дело кончено!) -- возгласил патер Сераковский, поднимая свой кубок.
– - Vivat Demetrius Ioannis, monarchiae Moscoviticae dominus et rex!