Шрифт:
– - А эти посланцы папского нунция из Кракова прибыли сюда к вам, конечно, по этому же делу?
Пан Мнишек не мог скрыть своего изумления по поводу дипломатического чутья дочери.
– - Ты, милая моя, право, иезуит в юбке! Панна Марина тихонько засмеялась.
– - Была, значит, в хорошей школе! Недаром вы окружили теперь и себя, и меня иезуитами.
– - Не шути с огнем!
– - укорительно заметил отец.
– - С иезуитами считаются теперь и крупные государственные мужи, преклоняется перед ними и власть королевская. Они же возложат на голову нашего августейшего монарха наследственную корону шведскую, которая была у него насильственно отнята...
– - Договаривайте, папа.
– - Что договаривать? И то проболтал уже лишнее. Политика -- не женское дело.
– - Так я вам доскажу. Иезуиты ваши подбивают короля поддержать этого претендента на московский престол (царевич ли он или нет -- для них все равно) с тем, чтобы он потом, в свой черед, помог королю вернуть себе шведскую корону. Не так ли?
Старик Мнишек развел руками.
– - Кто тебе это все выдал?
Дочь коснулась указательным пальцем своего высокого, выпуклого лба.
– - Вот эта безумная головка. Политика, как видите, иногда и женское дело. Стало быть все это верно? Хорошо. А иезуиты-то из чего хлопочут?
– - Как из чего? Чтобы восстановить прежнее могущество польского народа, исповедующего их святую римскую веру.
– - Вы думаете? Какое дело настоящему иезуиту до того или до другого народа? Нет, у них совсем другое на уме.
– - Другое?
– - Торжество истинного Христова учения: им надо обратить в римскую веру нового русского царя, а через него и весь народ русский.
– - А что ведь? И то, пожалуй, так! Ай да умница! Тебе самой бы, право, восседать на престоле.
– - Чего нет, то может еще статься.
Пан воевода от изумления, от испуга даже рот разинул.
– - Как? Что ты говоришь?
– - Молчание, папа! Еще время не приспело. Как ваши иезуиты ни хлопочут -- одним без меня, поверьте, им ничего не добиться. Теперь заколдованный принц, как слышно, в Дубне у князя Острожского, которому князь Адам почему-то счел нужным раньше других его представить.
– - Потому что-то -- первый защитник русских и православных на Волыни!
– - не без горечи пояснил пан Мнишек.
– - Хорошо. Но после-то князя Острожского к кому он его повезет на поклон? Разумеется, к родному брату своему, Константину, в Жалосцы...
– - И ты хочешь теперь же ехать туда, как бы им навстречу? Боже тебя упаси! Вот сумасбродство...
– - Ничего нет проще: про царевича я ничего знать не знаю. Еду же я только в гости к сестре своей, Урсуле. Если тут, в доме ее, я случайно, -- слышите: совершенно случайно, -- застаю проезжего принца, то моя ли в том вина? Что будут они потом и сюда, в Самбор, -- я верю. Но видеть его раньше того, как бы мимоходом, мне решительно необходимо, чтобы присмотреться и окончательно решиться. Я нахожу даже более осторожным, если вы, папа, не будете там со мною, чтобы я гостила у сестры совсем случайно. Не правда ли?
– - Правда... Умница ты у меня, повторяю, разумница, какой другой не найти, -- ей-Богу, так! Но, знаешь, душа у меня далеко не спокойна: а ну, как он и точно самозванец и проведет тебя...
– - Меня-то?
– - самоуверенно улыбнулась хорошенькая панна.
– - Это мы еще посмотрим: кто кого проведет!
– - Ах, дитя мое, ах-ах!
– - вздохнул пан Мнишек, с озабоченным видом поглаживая рукою цветущую щечку дочери.
– - Боюсь я за тебя, боюсь: ты так молода; сердечко твое и теперь, думается мне, не совсем свободно...
Облачко грусти пробежало по ясному челу девушки.
– - Вы, папа, говорите про пана Осмольского?
– - Да, про него. Что он к тебе неравнодушен, как многие другие польские рыцари, ты сама, конечно, заметила еще раньше меня. Но он также богат, умен, занимает при мне видное место -- региментаря, и сам дослужится, надо думать, до воеводства; он храбр, честен, скромен -- рыцарь в лучшем смысле слова...
– - К чему вы, папа, мне все это говорите! Будто я этого и без вас не знаю?
– - с сердцем перебила панна Марина и вся заалелась.
– - Говорю потому, что мне больно за тебя...
– - А мне-то, вы думаете, не больно? Но тут я могу не только сама занять такое высокое место, какое ни одной из моих подруг и во сне не снилось, -- я могу оказать своей отчизне, своей вере такую услугу, которая никогда не забудется и занесет мое имя на страницы истории рядом с самыми почетными именами!
Пан воевода слушал свою красноречивую дочку с возрастающим восхищением; при последних словах ее он поймал на воздухе ее жестикулирующую руку и, поднеся к губам, приложился губами к кончикам ее стройных пальцев.