Они прошли тропинку, спугнув с солнечного места ушастого зайца и перешагнув через серую, как бы покрытую пылью змейку, которая не пожелала удаляться, а только подняла голову и раскрыла пасть, предупреждая, что не простит, если ее заденут. Сосны, каждая с жестяным инвентарным номером, шумели ветвями высоко над головой. Очень гармонично рокот моря влился в шум сосен, сперва он был чуть уловим, потом оба звука слились, и по мере приближения к морю рокот все нарастал, а шум сосен слабел и, наконец, совсем растворился в грохоте волн.

Бросив сумку и одежду, они вдоволь поплавали и только после этого принялись расстилать одеяло и искать прохладное место для бутылки с пресной водой. Людей на пляже было немного, лежали они далеко друг от друга, а поэтому почти все женщины избавились от бюстгальтеров, а входя в воду, оставляли на берегу и остальное. Убиенное солнце, хоть и сентябрьское, жестоко палило, и вскоре опять пришлось погрузиться в море. Вернувшись, увидели, что в тени сумки пристроилась остромордая, черная с белым животом собачонка неопределимой породы, но и не дворняжка, потому что признаки многих благородных кровей у собачонки имелись. Короткие кривые лапы и продолговатое туловище были заимствованы от таксы, длинная, очень мягкая шерсть - от японского хина, прямой пушистый хвост свидетельствовал о родстве с сеттерами, а острая мордочка со стоячими ушами не оставляла сомнений в том, что и шпицы к этому произведению причастны. И все-таки собачонка при всем своем нелепом облике была очень мила.

– До чего ж ты, кума, уродлива, - сказал Овцын.
– И небось блохаста.

– Очень красивая собака, - возразила Эра. Она легла и стала гладить собачонку, перебирая пальцами густую, даже на вид очень нежную шерсть.
– Никаких у нее нет блох. Мы ничего не взяли поесть?

– Дай ей попить, - сказал Овцын.
– Видишь, как она разевает пасть.

Эра принесла бутылку, налила воды в ладони, и собачонка вылакала

воду, опять раскрыла рот и часто задышала, глядя на Эру выразительными карими глазами, полученными тоже не от кавказских дворняг. Эра наливала в ладонь воды еще и еще, а потом собачонка закрыла пасть и повернулась на спину, подставив живот, чтоб почесали. Умиленная собачьей доверчивостью Эра стала чесать ей живот, приговаривая ласковые слова. Потом она нашла четыре палки, воткнула их в гальку и прикрепила сверху полотенце. Собачонка все поняла и улеглась в тень. Она свернулась, прикрыла хвостом нос и задремала.

– Ты думаешь, она ничья?
– спросила Эра.

– Я ничего не думаю, - сказал он.

– А я думаю, - покачала она головой.
– Я всегда очень любила собак. И хотела иметь собаку. Но сперва не разрешали родители. Они считают, что собаки - разносчики инфекции. Потом мне негде было держать. А когда стало, где держать, - некому смотреть за собакой. Я ведь часто езжу.

Он приподнялся на локте и взглянул на нее вопросительно:

– А теперь появился я, есть кому смотреть, и ты хочешь завести собаку? Я правильно понял?

Эра опешила, вдруг порывисто обняла его, прижалась, стала говорить;

– Прости, прости меня! Я ничего такого не думала, ты неправильно понял...

Он отодвинул ее.

– Уймись. Мы здесь не одни, хоть пляж и дикий. Не приручай собачонку, потому что нам очень скоро станет не до собак. А мы ответственны за того, кого приручаем.

– Уходи, противная собака, - сказала Эра совсем не тем тоном, каким следовало бы.
– Ну, уходи же.

– Проваливай, - добавил Овцын с улыбкой, но другим тоном, и собачонка покорно поднялась, оглядываясь, затрусила наверх, к роще.

Эра отвернулась и стала смотреть в море.

– Еще одно существо обидели, - сказала она.- И кого? Собаку. Пожалуйста, не убеждай меня, что от этого ей же лучше. Я сама знаю, не думай, что один ты умный. Скажите пожалуйста, - Экзюпери читал, эрудит тамбовский.

– Почему тамбовский?
– засмеялся он.

– Сам догадайся, если ты эрудит, - сказала Эра.

Собачонка не убежала совсем, она прилегла под кустиком на краю рощи. Когда они пошли домой, собачонка пристроилась вслед. Эра часто оборачивалась и говорила:

– Ну, и зачем идешь? У нас тебя никто любить не будет.

А собачонка все равно шла, обирая длинным хвостом колючки.

Увидав это нелепое существо, Евсеевна всплеснула руками, запричитала басом:

– Хорошая ты моя, жемчужинка ты моя, родная ты моя Розочка! Золотая ты мои собачка, где же ты два дня от своей несчастной хозяйки пропадала? Я ли тебя не кормлю, мою маленькую, я ли тебя не жалею, я ли тебя не берегу, мое сокровище?!

Она всхлипнула, и, воспользовавшись паузой. Эра спросила:

– Это ваша собака, Таисия Евсеевна?

– Моя, моя собака, золотая девочка, - снова залилась Евсеевна.
– Уж как я ее люблю - больше жизни, как жалею! Что сама ем, тем и Розу кормлю. Ни в чем она у меня недостатков не терпит. Где ты ее нашла, красавица моя?

– На пляже, - сказала Эра.
– Подошла к нам, легла рядышком.

– Вот куда удирает, паршивка!
– нахмурилась Евсеевна.
– Опять щенков принесет от кобеля вислоухого. Что я с ними делать буду, беззащитная бабенка?..