Ей хотелось оттолкнуть его, бить его кулаками в грудь — а что, если Маркус и Лоррен увидят? — но сил на это не было. Чем больше она сопротивлялась, тем более слабой ощущала себя, пока не сдалась окончательно и не рухнула ему на грудь с тихим рыданием, чувствуя, как отпускает ее сердце рука, сжимавшая его столько месяцев.

— Я ждал этой минуты с того самого дня, когда мы виделись в последний раз, — проговорил он, уткнувшись в ее волосы. — И не было мига, когда я не думал бы о тебе, с тех пор как ты меня покинула.

— Я покинула тебя? — Ну конечно, это так на него похоже — переворачивать все с ног на голову. Сплошная ложь. Да, она сбежала от него, но лишь после того, как он прогнал ее.

— Если бы не это, мне не пришлось бы проехать полстраны, разыскивая тебя.

— Ты невозможен. — Выглядел он старше, чем она его запомнила, хотя это ему как раз шло. Все то же могучее телосложение. Все та же широкая улыбка, от которой становится заметнее ямочка на подбородке. — Если бы ты хотел меня видеть, мог бы и позвонить. Открыто. И не играть в садистские игры, посылая мне загадочные записки.

— Загадочные? А мне казалось, они такие милые. Я хотел дать тебе время на размышление.

— Какой ты бред несешь! — сердито бросила Клара.

— Но я же не знал, захочешь ли ты видеть меня, — сказал он немного громче.

— Я и не хотела. — Новый глоток мартини придал ей смелости. — И сейчас не хочу.

Она стала теперь другой. Более сильной. Если Клара чему и научилась в образе Деревенской Простушки, то в первую очередь тому, что надо хоть немного уважать себя. Необходимо вернуть себе то достоинство, с которым она держалась, пока он не разбил ее жизнь.

— Ты по крайней мере могла бы со мной выпить.

— Я только что выпила.

— Клара, — сказал он, — когда это мешало тебе выпить еще?

И поцеловал ее в уголок рта. Его губы, такие мягкие, такие нежные, задержались там, и Клара не стала противиться. Внутренний голос кричал ей: «Ни за что! Вспомни, как он поступил с тобой!» Но она была заложницей своего тела, у которого были свои собственные воспоминания.

На мгновение весь зал куда-то исчез, и она разом забыла все долгие месяцы горя и слез. Казалось, что сейчас снова весна, она снова в Нью-Йорке, ей семнадцать лет — ей, горячей, сумасбродной, по уши влюбленной в Гарриса Брауна.

Снова, как тогда, когда она еще не знала всей правды о нем. Как и всей правды о себе.

Лоррен пребывала в состоянии кайфа.

Она помирилась с лучшей подругой, она чувствовала себя такой утонченной, она сидела в достойной зависти кабинке «Зеленой мельницы», да еще рядом с Маркусом Истменом.

Она даже ощутила прилив материнской гордости, глядя на то, как выступает Глория. Да, Лоррен была завистлива, но даже она не могла не признать: эта девушка умеет петь.

Она знала, что Глория пошла на огромный риск. Та что-то такое ей говорила вскользь — что ей угрожает сестра пианиста, и еще какую-то чушь о том, что артисты здесь могут продержаться лишь до тех пор, пока ладят с гангстерами, которым принадлежит заведение, но тогда Лоррен только посмеялась над всем этим. Господи Боже, это же не кто-нибудь, а Глория Кармоди! Какой гангстер (или девчонка-негритянка, если уж на то пошло) осмелится конфликтовать с любимицей чикагского высшего света?

Вы только посмотрите на нее сейчас!

Пусть Глория и волнуется в душе, но от нее так и веет безмятежностью. Лицо застыло, зато тело живое, как ртуть, оно раскачивается в такт музыке, а голос, стоило ей закрыть глаза и запеть, стал прясть нити из чистого золота.

Пианист как раз исполнял потрясающее соло, электризовавшее всех присутствующих, словно удары молнии. Пока он перебирал клавиши, Глория отошла от микрофона и покачивалась из стороны в сторону. А Лоррен всем своим существом воспринимала музыку. Ничто так не возбуждает, как страстные мелодии джаза.

Пора и Лоррен Дайер напомнить окружающим, кто здесь по-настоящему смелый. Она вынула из пачки сигарету, зажала в губах.

— Дашь огоньку? — спросила она, пытаясь завладеть вниманием Маркуса.

Он достал из кармана пиджака серебряную зажигалку, дал ей прикурить, но ясные голубые глаза смотрели на что-то позади Лоррен. Не позволяя себе сорваться, она попробовала применить другую тактику.

— Ты послушай только, как божественно поет Глория, — проговорила она, сделав глубокую затяжку. — Я и понятия не имела, какой у нее талант.