— Одну «розовую даму» [96] , один виски кислый [97] и… — Клара только сейчас сообразила, что ни разу не заказывала себе выпивку с тех пор, как покинула Нью-Йорк. — И один мартини — больше вермута, чем джина, пожалуйста. С двумя маслинами.

— Надо сходить в погреб, взять еще вермута, — ответил бармен. — Согласны подождать?

Не успел он исчезнуть, как на эстраде возникло оживление — оркестранты занимали свои места. Клара почувствовала, как в ней нарастает волнение. Что может быть лучше, чем сидеть вот так в темном уголке и слушать хорошую музыку? Разве что сидеть в темном уголке и слушать хорошую музыку вместе с любимым.

Красивый негр, которого Клара узнала по прошлому посещению клуба, — пианист, — взял в руки микрофон. Джером Джонсон.

— Леди и джентльмены! Шейхи и царицы Савские [98] ! Сегодня у нас очень радостное событие. — Заслышав его голос, шумная толпа посетителей сразу же утихла. — Не только потому, что мы представляем вам новую солистку джаз-банда Джерома Джонсона, но и потому… — он сделал паузу и полностью овладел вниманием всех присутствующих, — что эта юная леди сегодня впервые выступит на чикагской эстраде. Прошу вас от души приветствовать мисс Глорию Карсон!

Слева от него раздвинулся занавес, и на эстраде появилась Глория. Она сделала шаг под ярким светом, и весь зал, казалось, издал один общий вздох восторга. Причиной тому, возможно, была необычность ситуации: юная белая девушка в окружении негритянского оркестра. Но, может быть, и то, что Глория сверкала с головы до ног, подобно переливающейся всеми цветами русалке, вынырнувшей из неведомых глубин. Зеленое платье туго обтягивало все выпуклости ее тела, а на этом фоне пламенели волнистые рыжие волосы. В осанке Глории, в каждом движении была изумительная грация, какой Клара у нее до сих пор не замечала — она царила на сцене, даже не успев еще и рта открыть. Когда же она ухитрилась такому научиться?

Пианист заиграл вступление, на четвертом такте к нему присоединился весь оркестр. И тогда Глория разомкнула губы и приковала к себе внимание зала.

Когда ты отверг мою нежную страсть,

Мне ярких нарядов уже не носить,

И нынче я в скорбь и тоску убралась,

Чтоб день тот жестокий вовек не забыть.

Я снова пришла, чтобы просто сказать:

Мне незачем больше кривляться и врать,

Я верною буду, я стану другой,

Позволь мне остаться, о мой дорогой!

Голос Глории идеально подходил к ее имиджу — он был полон страсти, в нем трепетала искренность, в нем звенели нотки глубокой грусти. Начала она песню почти в разговорном стиле, но затем перешла на самые низкие ноты. А когда песня стала рассказывать о том, как мужчина безнадежно разбил сердце героини, Глория сумела взять еще тоном ниже, постепенно переходя с гортанного шепота на хриплый стон.

— Мисс! То, что вы заказывали, — это бармен вернулся и уже смешал коктейли.

— Отнесите на столик Маркуса Истмена, пожалуйста.

Бармен осторожно придвинул к Кларе по стойке ее мартини, чтобы он не перелился в другие бокалы.

И тут она заметила: на шпажку одной из маслин был насажен клочок бумаги.

Руки у Клары задрожали, немного мартини пролилось из бокала. «Только не здесь, не сейчас», — взмолилась она про себя и сорвала записку со шпажки.

Я тебя вижу

Мысленно она представила, как он произносит эти слова. И каждое из них набатом отдавалось в ушах Клары, перекрывая ропот толпы, музыку, усиленный микрофоном голос Глории. Ей хотелось оставаться спокойной, собранной, но в глубине души уже начал нарастать панический страх, готовый охватить все ее существо. Она обвела зал бешеным взглядом. Повсюду, в любом уголке было множество людей, но все они смотрели только на эстраду.

Все, кроме одного.

Одна пара глаз была ей до ужаса знакома. Те самые глаза, которые когда-то давно светились такой любовью к ней, а теперь в них не было ничего, кроме измены.

Клара повернулась к стойке и одним духом выпила чуть не весь бокал мартини. В уме она еще раньше бесконечно проигрывала эту минуту. Ее дневник был переполнен неотправленными письмами, в которых говорилось все то, чего она так никогда и не произнесла. Там она сводила счеты и обвиняла. Там она даровала прощение. Это ведь она уехала из города, даже не попрощавшись, и сейчас она, чуть ли не впадая в истерику, не желала встречаться с ним. Она была на грани истерики, у нее было разбито сердце. И еще — она очень боялась.

— Простите, мисс, это не вы уронили?

Она ощутила, что он стоит рядом, а его рукав касается ее руки. Он положил смятый клочок бумаги на стойку перед Кларой. Она повернулась к нему лицом, стараясь выглядеть неколебимой как скала, как будто бы ничего не произошло, как будто она была выше всего этого. Но его присутствие лишило ее всяких сил.

— Я же сказала, что не желаю тебя больше видеть, — с трудом выговорила она.

— Клара. Кларабелла. — Он сделал еще шаг и заключил ее в объятия.