– Я разделила их между Матильдой и Люси, – подтверждает Николь. – Им это пошло на пользу.

Издателя я выбрал самого нахрапистого, самого беспардонного демагога и с напористостью атакующего танка. Книга называется «Я просто хотел работать…», с подзаголовком «Старший возраст: от безработицы до тюрьмы». Она выйдет ровно за месяц до начала процесса. Люси воротила нос от названия, но я настоял. На обложке: медаль за труд, на которой Марианна [31] заменена моей антропометрической фотографией. Шумиха будет колоссальная. Пресс-атташе одна не справится, ей уже пришлось взять стажера. Стажерку. Разумеется, на безвозмездной основе. Зачем деньги транжирить. Вместо меня выступать на телевидении, на радио и отвечать на вопросы печатных изданий будет Люси. Первый тираж – сто пятьдесят тысяч экземпляров. Издатель рассчитывает на процесс, чтобы взвинтить продажи.

– Я стараюсь как-то вас обезопасить…

– Ты мне написал об этом, Ален, я знаю. Ты хочешь защитить нас, но постоянно все усложняешь. По мне, так лучше бы ты вообще ничего не делал, а мы бы по-прежнему жили вместе. Но ты же не хотел так жить, а теперь слишком поздно. Теперь я совсем одна, понимаешь?

Она останавливается. Мы как сообщающиеся сосуды. Когда один облегчает душу, то тяжесть наваливается на другого.

– Мне не нужны деньги, – продолжает Николь. – Плевать мне на них. Я бы только хотела, чтобы ты был рядом со мной. Мне ничего больше не нужно.

Излагает она не слишком доходчиво. Но общую идею я уловил: она готова возобновить нашу нищенскую жизнь с того момента, на котором та оборвалась.

– Тебе ничего не нужно, и все же ты продала нашу квартиру!

Николь незаметно качает головой, как если бы я, как всегда, ничего не понял. Это раздражает.

– Ну, так как, по-твоему, это что-нибудь изменит? – спрашивает она, чтобы отвлечься.

– Что именно?

– Передача.

Я пожимаю плечами, но внутренне весь дрожу:

– Вообще-то, должна.

Огромный стол.

Все СМИ в сборе. Со всех сторон щелкают затворы фотокамер.

Позади стола во всю стену огромный баннер с логотипом «ЭКСИАЛЬ-ЕВРОПА» огромными алыми буквами.

– Ничего не скажешь, представительности ему не занимать, твоему генеральному директору, – говорит Николь, пытаясь улыбнуться.

Александр Дорфман во всей красе. Последний раз, когда я его видел, он сидел на полу, а я приставил свою беретту к его лбу, говоря: «Ну, Большая Белая Бвана, в Сарквиле вы скольких собирались выгнать?» – или что-то в этом роде. Он даже не потел, как мне кажется. Да, он холоднокровное животное. Он и сегодня не дрогнет. Когда он заходит в комнату, ощущение, что моя беретта по-прежнему приставлена к его лбу. Может, этого не видно, но я держу его за яйца, нашего Александра Великого. Он выходит на сцену, как звезда цирка, гибким решительным шагом, со сдержанной улыбкой и ясным лицом. Пудели позади. Начало номера осталось в кулисах.

– Они все тут? – спрашивает Николь.

– Нет, одного не хватает.

Я с самого начала заметил, что Жан-Марк Гено, наш любитель красного белья, запаздывает. Может, задержался в секс-шопе, кто знает. Но что-то мне подсказывает, что он не придет, пропустит церемонию. Надеюсь, это не грозит мне неприятным сюрпризом.

Выход звезд вырезали при монтаже, но главное я успел заметить: позади Дорфмана первым вышагивает Поль Кузен. Он держится так прямо, что кажется на голову выше остальных. В следующем кадре они уже сидят рядком. Это Тайная вечеря, Дорфман в качестве Иисуса Христа готовится нести в мир его слово; число лизоблюдов сократилось с двенадцати до четырех. Кризис, что поделать. Одесную господа: Поль Кузен и Эвелин Камберлин, ошуюю: Максим Люсей и Виржини Тран.

Дорфман водружает очки, потом снимает их. Суета журналистов и фотографов, последние вспышки и щелканье затворов.

– Вся Франция переживает, и не без оснований, за судьбу несчастного безработного в тяжелой ситуации, который прибегнул к… насилию, пытаясь найти работу.

Эти фразы были написаны заранее, но зачитывать чужие тексты – не в его стиле, Дорфман не таков. Начало получилось напыщенное. Он снимает очки. Он больше доверяет своим талантам, чем своей памяти. Смотрит публике прямо в лицо через объектив камеры:

– Имя нашей компании оказалось связанным с этим прискорбным инцидентом, потому что один безработный, мсье Ален Деламбр, в приступе помешательства держал в заложниках на протяжении часов нескольких сотрудников нашего предприятия, в том числе меня самого.

Его лицо искажается на очень короткое мгновение. Воспоминание о тяжком испытании. Очень тонкий намек, браво! Легкая тень, пробежавшая на миг по маске Дорфмана, дает понять: мы пережили кошмар, но решили не выставлять наши страдания напоказ, мы будем держать их в себе, в этом наша доблесть. А сидящие по бокам апостолы присоединяются к этому чуть заметному проявлению глубоких переживаний. Один наклоняет голову, подавленный воспоминанием об ужасных мучениях, которые он вынес, другой сглатывает слюну, явно во власти неизгладимых впечатлений, оставленных в его сердце часами страха и насилия. Браво им тоже! Кстати, присутствующих не проведешь: вспышки засверкали в стихийном порыве, стремясь запечатлеть потрясающую микросекунду телевизионных мук. Мне самому захотелось обернуться к товарищам по камере, чтобы и они поаплодировали. Но я один. Как Особо Важная Персона.

– Ну и притворщики, верно? – замечает Николь.

– Можно и так сказать.

Дорфман продолжает:

– Каковы бы ни были побуждения этого соискателя рабочего места, никакая ситуация, я подчеркиваю, никакая ситуация не может оправдать применения физического насилия.

– Как твои руки? – спрашивает Николь.

– Шесть пальцев уже двигаются нормально. Четыре на этой руке, два на той. Неплохо, это больше половины. Остальные заживают не очень, доктор дал понять, что они могут так и остаться негнущимися.