Целая неделя минула без происшествий. Жизнь в Кармаке, насколько можно назвать жизнью холостой ход, шла своим чередом, если не считать отсутствия несчастий, что мало-помалу стало действовать Фрэнку на нервы. Он осознал, что работа Посредника несоединима с мечтой о хороших временах. Сделался нетерпелив и брюзглив. Он что же, опять останется без работы потому только, что у народа выдалось несколько удачных дней и никто не пострадал и не погиб? Это несправедливо, думал Фрэнк. Тем не менее каждый день в семь утра он был в конторе, сидел и ждал, даже в протоколы заглянуть не удосуживался. Цветы Бленды Джонсон начали вянуть и однажды утром исчезли. Зато сама она появлялась в двенадцать с ланчем – приносила сандвич с индейкой и стакан молока. Порой они разговаривали, о погоде, о проезжающих мимо закрытого вокзала поездах, об указателе с численностью населения, который не меняли с 1963 года. И когда в Кармаке не останется ни одной живой души, указатель будет стоять по-прежнему. Постучите по дереву, говорила Бленда. Фрэнк обнаружил, что Бленда ему нравится. Прямая, безыскусственная. И ей он вроде бы тоже пришелся по душе. Впрочем, Фрэнк сохранял трезвость ума и не обольщался. В четыре он ехал домой. Но поскольку беды случаются не только в рабочее время, всегда был готов быстро сняться с места. Поэтому постоянно ходил в черном костюме и, в сущности, находился на службе круглые сутки. Не сказать чтобы он был недоволен. Напротив, чувствовал себя свободнее. Если мать попросит подстричь заросшую лужайку или починить злополучный водосток, он всегда мог сказать, что занят. Ему нельзя мешать. Правда, беды, стало быть, заставляли себя ждать. У тебя было больше дел, когда ты сидел без работы, ворчала мать.

Вечером в субботу, последнюю сентябрьскую субботу, случилось то, чему бы случаться не следовало. Фрэнк пригласил Стива на обед. Они сидели в гостиной, угощались материной стряпней, по ее словам кроликом. Стив хвалил: вкусно, мол. Послушать его, так все всегда вкусно. Он всегда был доволен. Вроде даже и жизнью доволен. Матери Фрэнка Стив нравился, хотя он пил пиво прямо из бутылки и отличался изрядной неряшливостью.

– Как твоя новая работа? – спросил он.

– Затишье, – ответил Фрэнк.

– Разве это не хорошо?

– Хорошо? Что затишье?

– Что несчастий не происходит, я имею в виду.

– А-а, ну можно и так посмотреть.

– У тебя свой кабинет и все такое?

– Да. Свой кабинет. И секретарша.

– Секретарша? Заливаешь, поди?

– Не заливаю, Стив. Ее зовут Бленда Джонсон. Приносит ланч, поливает цветы, содержит в порядке протоколы и договоренности. Без нее я бы не справился.

Тут и мать воззрилась на него:

– Ты не рассказывал, Фрэнк.

– А ты не спрашивала.

Стив осушил бутылку и продолжил допытываться:

– Чем ты, собственно, занимаешься, Фрэнк?

– Об этом я говорить не могу.

– Да ладно тебе!

– Увы, я не могу говорить об этом, – повторил Фрэнк.

– Почему?

– Потому что я обязан молчать, Стив.

– Он и мне ни словечка не говорит, – вставила мать. – И дома ходит в черном костюме.

Стив откупорил новую бутылку.

– Чуток-то мог бы сказать.

Фрэнк вздохнул:

– Хотите, чтобы я загремел в тюрьму? Я подписку дал, что никому ни слова не скажу.

– Блин, да ведь тут только твой приятель да родная мама!

– По-твоему, я рискну сесть на два года в тюрягу потому только, что ты мой приятель, а мама мне мать?

– А ты не преувеличиваешь, Фрэнк?

– У него и визитные карточки есть, – сказала мать.

– Покажь, – попросил Стив.

Фрэнк поломался, но все же достал карточку. Стив проникся уважением.

– Можешь оставить себе, – сказал Фрэнк.

Стив покачал головой:

– Нет, спасибочки. Я знаю, где тебя найти. Вдобавок мне Посредник не требуется.

– В конечном счете Посредник требуется всем, – сказал Фрэнк.

После обеда, покормив Марка, Фрэнк со Стивом двинули в бар, расположенный за вокзалом, который походил на дом с привидениями: окна выбиты, на подоконниках меж осколков сидят черные птицы, кричат. Сущая птичья клетка, притом огромная. Старые бродяги говорили, что, когда поезда перестают останавливаться, Бог переезжает на следующую станцию. Часы над перроном висели как неприятное воспоминание – стеклянные осколки да сломанные стрелки. Стив остановился, кивнул на них:

– Эти часы меня раздражают.

Фрэнк тоже остановился:

– Лучше бы снесли все это дерьмо.

– Особенно часы. Они просто назло их тут держат?

– Уборка мусора тоже стоит денег.

Фрэнк рассмеялся:

– Сносить дороже, чем строить. Черт возьми, сделаю-ка я доброе дело. Остановлю часы раз и навсегда.

Стив влез на ящик и принялся дергать старые искореженные часы. Те упрямо не поддавались, и он злился все сильнее, оторвал доску и в конце концов победил былое величие Кармака, а потом спихнул обломки на рельсы.

– Мать твою, зачем ты это сделал?

Стив закурил:

– Ты о чем?

– Зачем спихнул их на рельсы? Может случиться беда.

– Беда? По-твоему, «Амтрак» сойдет с рельсов, если наткнется на секундную стрелку?

– Все равно это неправильно.

– Тебе всюду мерещатся несчастья, Фрэнк. Но ты ведь ими и живешь, так?

Такое Фрэнк на себя вешать не хотел. Спрыгнул на пути и отбросил обломки в траву. Минуту постоял, прислушиваясь. Он ничего не слышал, но чувствовал едва уловимую вибрацию рельсов, ночной поезд, пока что далеко, там, где еще день, чувствовал эту песню, которая раньше была доброй приметой, а теперь – дурной, просто дурной вестью или вовсе никакой не вестью: поезда-то в Кармаке больше не останавливались.