– А что за скандалы? – спросил я.

Ивер Малт смотрел в сторону и повернулся ко мне далеко не сразу.

– Теперь твоя очередь рассказывать, – сказал он.

– Что рассказывать?

– Как все было.

Я, тем летом вечный болван, решил, что он имеет в виду Хайди.

– Подходяще.

– Подходяще? Ты о чем?

– Подходяще, – повторил я.

Ивер наклонился над столом, на лице его отразились замешательство и нетерпение.

– Что значит «подходяще»?

Надо раз и навсегда поставить точку. Покончить с Ивером Малтом.

– Тебе-то какое дело?

Ивер некоторое время молча смотрел на меня затуманенным взглядом. И вдруг рассмеялся:

– Ты подумал, я про твою девчонку! Про Хайди! Вот что ты подумал! Смехотура!

Я смутился, отвел глаза, стал смотреть на этот треклятый фьорд, на далекие холмы и на самолет, поднявшийся с Форнебу. Как бы мне хотелось очутиться на его борту, улететь, все равно куда. Повторяю: то лето изобиловало смущением. Из-за Луны. Луна делала нас такими. Луна сама не светит. Она отражает чужой свет. Люди лишат смущенную Луну девственности, и теперь она круглые сутки заливала нас своим румянцем.

– Очень смешно, – сказал я.

– Я про «Моби Дика», дурень! Кто победил?

Я рискнул и сделал ставку на кита, вдобавок Ивер-то книгу не читал, так что ответить я мог как угодно.

– Победил белый кит.

– Кит? Почему?

Я ступил на нетвердую почву. И предпочел бы, чтобы лето поскорее закончилось.

– Потому что с белым китом шутки плохи.

И тут произошло кое-что странное. Ивер Малт разозлился. Я видел по нему. Очень здорово разозлился. Он это имел в виду, когда говорил, что я не видел его злым?

– Дерьмовая книжка! Пошел ты на фиг!

– Не я же ее написал. Расслабься.

– Все равно пошел на фиг.

– А чем плохо, что победил кит?

– По-твоему, животные должны побеждать людей? Черта с два!

– Кит-то, он огромный.

– Ну и что? Когда охотятся на лося, ты за кого? За охотника или за лося?

Я пожал плечами:

– Ни за кого.

– А так можно?

– Можно.

– Не верю!

Мы помолчали. В глубине души – не знаю, где это в точности, – я надеялся, что теперь между нами все кончено, флагшток покрашен, котлеты съедены, про «Моби Дика» мы тоже поговорили. Хватит. Ивер нарушил молчание первым:

– Порыбачим завтра?

– У меня встреча, – соврал я во второй раз.

– С Хайди?

– Не твое дело.

Ивер быстро встал:

– Могу показать тебе мой второй секрет.

– А просто рассказать нельзя? Но раз уж тебе непременно…

Он перебил:

– Нельзя. Ты должен увидеть.

Он пошел к калитке и вскоре исчез из виду. Мне хотелось, чтобы навсегда. Вот так я, стало быть, думал. Не оставлял он меня в покое. А я хотел покоя. Мне хватало собственных неприятностей. А он прилип как банный лист. Мне хотелось продолжить стихи про Луну. По плану в ту ночь, когда люди завладеют Луной, мне останется сочинить всего одну строчку. Единственный человек, которому позволено мне мешать, – это Хайди, хотя, пожалуй, она особо не рвалась мне мешать, почем я знаю, да ничегошеньки я не знаю, так-то вот. Фьорд сменил рисунок. Тут я опять заметил желтый блокнотик. Он валялся под столом. Я поднял его. На первой страничке стояло мамино имя и год. Лето 1969 г. Хотел открыть. Просто не мог не открыть. Должен открыть. И тут вошла мама, резко остановилась в дверях уже темной комнаты. Я положил блокнотик на стол.

– Ты что сказал, когда я заглянула в твои записи?

Я чуть не брякнул, что есть некоторая разница между стихами и подсчетами и списками покупок, если ей самой это непонятно. Еще мог бы сказать, что я ни словечка не написал, так что она может смотреть сколько угодно.

– Извини, мама.

Она села.

– Не сходишь как-нибудь со мной на пляж? Там сейчас очень здорово.

– Может быть.

– Стыдишься собственной матери?

– Нет, конечно. Стыжусь? С какой стати?

– Откуда я знаю.

Сейчас, именно сейчас я мог сказать, что горжусь ею. Но вместо этого спросил:

– Почему ты так сделала?

– Что сделала?

– Наорала на Гулликсен.

– Потому что она не имеет права так говорить об Ивере. К тому же я не орала.

– А как, по-твоему, это назвать?

– Поставила ее на место. Порой приходится так поступать.

– Так или иначе, папе больше позвонить не удастся.

– Я всегда плачэ.

– Можно позвонить с парома.

– Вот видишь? Все уладится. Кстати, он передает тебе привет. Гипс ему не снимут раньше августа.

– Я думал, все не так серьезно. Прошлый раз ты сказала, что стопа только вывихнута.

Мама закурила сигарету и почти исчезла в подвижном сизом облаке, в безразличии, вернее, в беспечности, которой я ей желал и одновременно боялся.

– Кто бы знал, – сказала она.

Остаток вечера я разыскивал Иверову кепку и в конце концов нашел ее среди вереска под сетчатым забором.