Лавр. Иван. (съ почтительнымъ состраданіемъ, вполголоса, но твердо). Боковымъ крыльцомъ пройти извольте, съ параднаго не велно васъ допущать.

Матрена (вспыхнула). Да, что ты, батюшка…

Лавр. Иван. Для васъ же-съ… предупреждаю, чтобы безъ ослушанія…

Зина. Да, да. Благодарю, Лаврентій… Мама Матрена, пойдемъ.

Уходятъ за уголъ.

Князь (говорить тмъ временемъ съ Хлопоничемъ. Оторвался, отъ разговора и смотритъ на дочь). Не могу… И дочь, и хороша, и на меня похожа, не могу… Противна… Какъ въ колыбели ее увидалъ, комкомъ краснымъ, тогда сразу противна стала. И вотъ теперь, большая уже… Не могу.

Хлопоничъ. Ваше сіятельство?

Князь. Что?

Хлопоничъ. Осмлюсь почтительнйше спросить: какъ изволили ршить относительно моей симбирской деревни?

Князь. Дорога… Семьдесятъ тысячъ просишь… большія деньги.

Хлопоничъ. Ваше сіятельство! Вы имніе знаете: вдвое стоить…

Князь. Хоть и не вдвое, a семидесяти тысячъ стоить. Да, ршиться, братецъ, не могу: деньги велики.

Хлопоничъ. Развяжите душу, ваше сіятельство!

Князь. Спшишь?

Хлопоничъ. Сыновей длю.

Князь. Хорошо. Я спрошу… посовтуюсь…

Хлопоничъ. Помилуйте, ваше сіятельство!.. Кого вамъ спрашивать? Вы сами все на свт лучше всхъ знаете.

Князь. Духа спрошу, столъ стучащій. Какъ онъ скажетъ о твоемъ имніи, такъ тому и быть.

Хлопоничъ. Слушаю, ваше сіятельство.

Князь. Сегодня же вечеромъ. Первымъ вопросомъ твое желаніе поставлю. Улыбаться, кажется, изволишь?

Хлопоничъ. Смю ли я?

Князь. Спиритизмъ великая сила. Знаніе! Понимаешь ты?

Хлопоничъ. Слушаю, батюшка, ваше сіятельство. Какъ вамъ угодно.

Князь. Единственное знаніе, которое нужно человку… Да! О томъ, что тамъ, за перегородкою… Понимаешь?

Хлопоничъ. За перегородкою-съ?

Князь. О, дуракъ! За перегородкою между здсь и тамъ, – на тотъ свтъ.

Хлопоничъ. Да-съ, если на тотъ свтъ… конечно.

Князь. Живыми тлесными глазами не заглянешь черезъ эту перегородку, какъ ни становись на ципочки. Человческій разумъ ничтожество. Онъ – до стны. A за стною – дудки! безсиленъ! Покойная моя княгиня Матрена была дура, но она теперь знаетъ, что тамъ. A я и не глупъ, да стою въ потемкахъ, предъ запертою дверью. Догадки, теоріи лопаются, какъ мыльные пузыри. Евреи говорятъ правду: въ раю оселъ умне мудрйшаго изъ нашихъ мудрецовъ. Поговорилъ бы я теперь съ Матреною Даниловною… много охотне, чмъ съ живою.

Хлопоничъ. Поговорите, ваше сіятельство! Покойница была добра ко мн. Она вамъ хорошее для меня посовтуетъ.

Князь. Я часто звалъ ее, но до сихъ поръ она не приходила.

Хлопоничъ. A сегодня вы еще позовите.

Князь. Позову.

Хлопоничъ. По моемъ дл спросите?

Князь. Спрошу.

Хлопоничъ. Въ первую очередь?

Князь. Въ первую очередь. (Пишетъ въ записную книжку). Видлъ? Вопросъ первый; «взять ли мн за себя симбирское имніе Хлопонича?»

Хлопоничъ. Нижайше благодарствую вашему сіятельству.

Князь подзываетъ Лаврентія Ивановича и, опираясь на его руку, поднимается на лстницу.

Хлопоничъ. Красавицы! Слышали? Вопросъ первый: «взять ли?»

Олимпіада. А, если первый, то мы на первое и отвтимъ: «взять!»

Раздается нсколько спиритическихъ стуковъ.

Хлопоничъ. О, чортъ! Какъ вы это?

Олимпіада. Секретъ.

Серафима. Только сережки изумрудныя, которыя условлено, пожалуйте выдать на руки.

Олимпіада. Теперь же, до сіянса!

Серафима. Да-съ, до сіянса!

Олимпіада. И мн тоже бархатъ общанный.

Хлопоничъ. Все будетъ, кралечки. Ежели выгоритъ мое дло, не пожалю прибавить сто рублей.

Серафима. Не очень-то расщедрились: сами семьдесятъ тысячъ ухватить норовите.