Хозяин неотличим был сейчас от тысяч горожан -- босой, с завязанными волосами, в простой одежде, лишь пояс узорчатый, яркий, но кто увидит это во тьме?

Лабарту взглянул на обращенного, и на миг Ишби почудилось, что воцарилась тишина, -- будто и ветер стих, и замолкли все ночные звуки.

Ишби хотел спросить, готов ли хозяин отправиться в путь, хотел рассказать, что все приготовления завершены, и новый дом ждет их... Но вместо этого ответил на безмолвный вопрос.

– - Зу ушла, -- сказал он.
– - Ушла к Хинзу и станет теперь жить с ним.

3.

Если смотреть вдаль, то казалось, -- по-прежнему все, как когда-то. Бескрайняя равнина, горизонт тонет в жарком мареве, и сколько хватает глаз -- поля, лоскутное одеяло, расчерченное сетью каналов. Солнце сверкает в воде, тростник шуршит, и запах осени, теплый и щедрый, уносит мысли.

Как прежде... Три тысячи лет прошло... но все, как прежде...

Лабарту зажмурился, и прошлое смешалось с настоящим, бесчисленные годы рассыпались, словно песок, -- осталась лишь осень, сбор урожая, сухой шелест травы и вкус пива на губах...

– - Нет, -- сказал Нур-Айя, и от его голоса разрушились грезы.
– - В этот раз держу путь в иные земли.

Лабарту вздохнул, открыл глаза.

Хоть и живу сейчас в доме, что стоит среди полей, -- что толку обманывать себя? Не будет никогда, как прежде.

Они сидели на склоне холма, над водой канала. Кувшин с пивом, опустошенный наполовину, стоял между ними, и солнце лишь начинало свой путь к закату. В такое время, где принять гостя, как не под открытым небом, подальше от сутолоки и духоты?

Лабарту удержался, не оглянулся, -- туда, где за полями и дорогой высились стены и зиккураты Баб-Илу, темный лабиринт улиц. Затем наклонился, наполняя чаши, и отчего-то тяжко стало на душе, ни солнце, ни простор не радовали больше.

– - Куда же отправишься?
– - спросил он.

Нур-Айя смотрел вдаль, и по глазам не понять было, о чем думает.

Чем-то схож он с Илку, и все же совсем другой...

– - Далеко, -- сказал он наконец.
– - В Угарит.

Угарит...

Это слово так часто звучало на набережных Евфрата, на пристанях и площадях Баб-Илу. Цур, Угарит, Цидон, Ако -- в разговорах эти названия звенят серебром, и все знают, оттуда везут пурпур и кедры...

– - Там другое море, -- сказал Лабарту, глядя вниз. Солнечные блики едва приметно дрожали на воде.
– - Идешь в Угарит, чтобы увидеть его?

– - Нет, -- отозвался Нур-Айя, и голос его звучал удивленно.
– - Хочу увидеть хозяина Угарита. Он верховный жрец города, и я слышал, что знает скрытое...

Лабарту откинулся на землю, заложил руки за голову. Слушал, как гость рассказывает про хозяина далекой земли, про богов и неведомые силы... Слушал и смотрел вверх, в подернутое дымкой жаркое осеннее небо. И слова Нур-Айи растворялись в шорохе травы, в дыхании земли и еле слышном плеске воды.

– - И не задержишься в Баб-Илу?
– - спросил Лабарту, когда гость умолк.

– - Задержусь, -- отозвался Нур-Айя. И добавил с усмешкой: -- Амата устала от пути, мы отдохнем здесь.

– - Да, -- согласился Лабарту. Солнце лучами проникало в сердце, туманило разум, звало закрыть глаза, заснуть.
– - Когда путешествуешь с человеком, дорога всегда длинней...

Нур-Айя хлопнул ладонью по земле, рассмеялся.

– - И еще длинней дорога, когда путешествуешь с женщиной!
– - сказал он сквозь смех.
– - Мы останемся здесь до новолуния или дольше.

Когда Лабарту простился с гостем, солнце уже коснулось земли. А теперь и вовсе скрылось, -- лишь запад еще горел, и сам воздух, жаркий, алый, казалось, утекал прочь.

...уходит солнце, чтобы ночью светить под землей...

Строки из гимнов привычно вспыхивали и уносились прочь, не оставляя следа в мыслях.

Дверь отворилась, заскрипела, с глухим стуком захлопнулась за спиной. И вновь стало тихо, -- крики птиц и стрекот цикад доносились с полей, но в доме не раздавалось ни звука. Лабарту прошел через двор, и его шаг был не громче, чем шелест холодного пепла в очажной яме.

Дом был пуст. Если дышать глубоко и каждый глоток воздуха пробовать на вкус, различимыми становились следы тех, кто жил здесь прежде. Но жилище давно продано, вещи унесены, сняты занавеси и внутренние двери, лишь циновки остались кое-где да пара корзин. На кухне не гремят посудой слуги, из внутренних покоев не доносятся голоса женщин, нет светильников на стенах, и никто не обходит комнаты, зажигая огонь... Такой большой дом, а живут в нем лишь Лабарту и Ишби.