Но, когда натура вопиет, разум, как правило, молчит:

– Время, в котором мы живем, являет нам крах христианской веры. Но это может продлиться еще 100–200 лет. Мне очень жаль, что я увижу это из недосягаемой дали, как Моисей страну обетованную. Но это время придет! Мы должны лишь предотвратить появление новой, еще большей лжи: еврейско-большевистского мира. Его я должен уничтожить!

Сидящий среди гостей ставки по правую руку от фюрера главный архитектор Третьего рейха и министр вооружений Альберт Шпеер тихо скучал, невольно сравнивая роскошные трапезы в новой рейхсканцелярии с этой, в бедной армейской столовой, больше похожей на привокзальный ресторанчик провинциального городка, стены которой были обшиты сосновыми досками, окна – как в обычных солдатских казармах, и ничего, кроме длинного стола и самых заурядных стульев.

Шпеер немножко сердился на Гитлера, перешедшего под конец с высокого пафоса на какое-то занудное брюзжание, смысл которого ввиду позднего времени до него так и не дошел.

В этот миг Шпеера как архитектора гораздо больше занимали воспоминания о недавнем посещении оккупированного Киева, о его Дворце Советов, который вполне мог быть спроектирован прилежным студентом Академии изящных искусств. Ему даже пришла в голову мысль разыскать этого студента и воспользоваться его услугами в Германии.

Совсем позабыв о Гитлере, Шпеер иронично улыбнулся, припомнив фигуры атлетов, украшавших киевский стадион. Похожие на античные скульптуры, они были с трогательной застенчивостью одеты в строгие купальные костюмы.

Во время путешествия по Украине его внимание как министра вооружений привлек индустриальный Днепропетровск с недостроенным университетским комплексом, превосходящим все, что имелось в Германии, а также взорванная русскими запорожская гидроэлектростанция.

Словом, первый архитектор рейха и министр вооружений, впрочем, как и все остальные невольные слушатели фюрера, томился от черной скуки и спасался от нее, как мог.

Неудивительно, что Шпеер – неутомимейший и, быть может, самый продуктивный двигатель экономики Третьего рейха, без отчаянных усилий которого война запросто могла закончиться еще в конце сорок второго, человек, присутствовавший почти на всех самых судьбоносных совещаниях с участием фюрера, официальных приемах и домашних интимных вечеринках и даже по негласному желанию фюрера по-мужски под занавес утешивший Еву Браун, – позднее вполне искренне напишет, что при нем о евреях Гитлер говорил крайне редко и отнюдь не агрессивно.

– Мы должны лишь предотвратить появление новой, еще большей лжи: еврейско-большевистского мира! – как кровь в висках, в это время бился под сводами офицерской столовой клокочущий от ненависти хриплый голос Гитлера. – Его я должен уничтожить!

…Уничтожить!.. Уничтожить!..

– Господи, ну о чем это он?! – почти засыпая, вместе со Шпеером подумали многие сидящие в зале. – Два часа ночи! Это какой-то… тихий ужас!

Утром дежурный камердинер Юнге, как обычно, принес Гитлеру его заранее вычищенные и отутюженные черные брюки. Фюрер так же привычно натянул их на себя, но только на выходе из апартаментов впервые обнаружил, что брюки, пошитые на заказ у лучшего портного рейха, вдруг оказались слишком коротки.

Он безжалостно разругал шедшего по пятам камердинера, и песочил бы его всю дорогу до зала совещаний, но, столкнувшись у входа с поджидавшими его офицерами, мгновенно забыл про злосчастного Юнге и стал отменно любезен.

Буквально перед его приходом офицеры живо обсуждали слух о том, что совсем недалеко от ставки, где-то в районе Винницы, эсэсовцы в упор расстреляли то ли большую партию военнопленных, то ли каких-то местных аборигенов. Кажется, это видел возвращавшийся из экспедиционной поездки адъютант Гитлера фон Белов. Но самого Белова рядом не было, и все были немножко шокированы и, кажется, даже в некотором роде возмущены.

Поговаривали, что сам доктор Геббельс как-то высказался весьма критически по поводу «чересчур жесткого обращения с населением оккупированных территорий». И все согласились, что убивать скопом безоружных – не совсем конструктивно, как-то противоречит офицерской чести и даже где-то чревато.

Но гораздо больший интерес вызвало сообщение о посещении рейхсмаршала Геринга винницкого театра. Побаловав себя провинциальным балетом, Геринг остался крайне недоволен «непозволительной худобой балерин».

– Всего год оккупации, – негодовал не в меру упитанный ас Первой мировой, – и украинские пампушечки превратились в… атлантических селедок! Что подумает о нас, немцах, мировая богема!

После спектакля он лично посетил балерин и тут же велел выписать им дополнительный паек: жиры, масло, изюм, шоколад…