– Антон! Ты меня слушаешь или как?! – влез в загробный монолог Серикова до боли земной голос Бузунько.

– Насчет письма могу просветить, – быстро вернулся к разговору Антон, хотя последних реплик майора не слышал.

– Да? Интересно, – забарабанил пальцами по столу Бузунько.

– Я, правда, вчера слегка... ну, выпил с Зиминым. Поэтому стопроцентной гарантии дать не могу.

– Ну, чем богаты, тем и рады, – мрачно отреагировал Бузунько.

– Вот. А потом, в смысле после Зимина, встретил Серикова. В общем, книжки тут ни при чем. У него там личное. Девушка, Варя, кажется, была у него давно. Теперь он узнал, что у нее от него сын. Но она, кажется, написала ему, что у сына есть отец, а Сергей ему не отец, хотя он и биологический отец.

– Отец, не отец, давай по существу, – снова раздраженно перебил Бузунько.

– Петр Михайлович, дайте договорить сначала, – тоже начиная раздражаться, сухо произнес Антон.

– Ладно, ладно. Давай.

– И он, значит, пошел сдавать что-то типа анализов на возможность... на способность... короче, на то, что у него все нормально и он может быть отцом еще. А там ему сказали, что бесплодие. Из-за грыжи, вроде. И вышло так, что его единственный сын – не сын, а больше он детей иметь не может. Ну, для него это был, конечно, удар ниже пояса.

– Да уж ясно, что не выше, – усмехнулся майор. – Видишь, Черепицын, как надо работать? – поставил он в пример Пахомова.

Черепицын пожал плечами со словами:

– Ну так кто ж знал?

– А надо знать, – сурово перебил его майор. Бузунько снова повернулся к Антону.

– А записка? Это как?

– Да никак. Расстроился он, сами понимаете. Ну и показалось ему все таким бессмысленным. Вот он и взял цитату и написал, чтоб не так все просто, что ли, выглядело.

Бузунько откинулся на спинку стула и стал легонько барабанить пальцами по столу.

– Ох, хлопцы. Хреново мне что-то. Сегодня на вечер собрание наметили, а какое уж тут теперь собрание? Да и вообще не знаю, есть ли смысл в комиссии этой. А может, стоит про эксперимент рассказать, а? Да ты, Антон, не смущайся, – сказал он, заметив, как Пахомов скосил глаза на Черепицына, – сержант в курсе, я просветил. И плевать я хотел на их секретность. У меня тут, сам видишь, дел невпроворот. Все расползаются, разбегаются, вот, – махнул рукой в сторону записки, – еще и умирают. А у меня всё под отчетом. Митька, климовский сынок, сегодня вдруг решил уехать. Подождать, что ли, не мог? Слыхал?

– Как это? – оживился Антон. – Он же с нами собирался. Первого января.

– Индюк тоже собирался, да обосрался. Расскажи, сержант, Антону, как дело было.

Черепицын, почувствовав себя в центре внимания, снова преобразился.

– Да я случайно на Климова наткнулся, когда после всех опросов поехал на почту. Я еду, гляжу – Виктор идет. Ну я притормозил, чтоб на всякий случай спросить Климова насчет Серикова, может, знает чего. А Климов про Серикова мне ничего не сказал, зато сказал, что, мол, Митька когти рвать надумал. Вещи собрал и на станцию бежать хочет. Вот он и спрашивает меня, мол, ничего Митьке не будет, если он экзамен пропустит?

– А с чего вдруг? – удивился Антон.

– Да Митьке дружбан какой-то позвонил откуда-то. И говорит: «Чего ты там киснешь? Приезжай к нам, у нас тут судоверфь, народ требуется, и бабки приличные платят». А! Вспомнил! Из Мурманска звонил. А тут, как Митька с утра про Серикова узнал, так вроде и говорит: «Пока я тут с вами сам не повесился, готов хоть в Мурманск, хоть в Амурманск». Вот такие пироги.

– Странно, – задумчиво произнес Антон. – А я думал, он в Москву хотел.

– Ладно, – оборвал Бузунько. – Хрен с ним. Меня больше вопрос с экспериментом волнует. Какие соображения? Расскажем?

Черепицын молчал. Антон тоже. Ему вообще и в связи с отъездом, и в связи со смертью Серикова все эти игры надоели. Глупость какая-то! Как будто оттого, что они расскажут большеущерцам про эксперимент, Сериков воскреснет или еще какое-нибудь чудо произойдет.

– Вы за этим меня позвали? – спросил равнодушно Пахомов.

– Ну да, – растерялся майор.

– Знаете, Петр Михайлович, по-моему, все это такая глупость, что по мне – так вообще весь этот бред с указом надо закончить, и чем быстрее, тем лучше. Хотя лично мне все равно. И вы знаете почему.

Бузунько насупился. Равнодушие Антона его явно покоробило. Но он понимал, что Антону действительно все равно.

– Ладно, – сказал майор. – Тогда все свободны.

И задумчиво забарабанил по столу.

Катька с утра была сама не своя. Всю ночь ворочалась, охала, кряхтела то ли от неудобного растущего живота, то ли от снов дурных. До этого долго не могла заснуть – все думала про письмо. Это проклятый клочок бумаги становился с каждый минутой все тяжелее и тяжелее, ведь в нем была заключена чужая судьба, а чужими судьбами Катька никогда не распоряжалась (если не считать еще не рожденного ребенка). Катькина душа уже буквально по земле тащилась от такой непомерной ноши. Мысли о том, что надо принимать какое-то решение, мешали ей нормально жить, есть, спать.